Спектакль

Идиот

"Я всегда мечтала о человеке, с которым можно было бы говорить как с самой собой" - говорит Аглая. И это и есть (как мне кажется) сердце Идиота по Някрошюсу. Лев Николаевич - тот самый желанный зеркальный свет. Свет, который появился неизвестно откуда и никого не обошел своим вниманием, но за прикосновение к этому неземному источнику приходится платить... Судьба всех, кто столкнулся с Мышкиным, радикально изменилась...
Вообще, для меня Идиот - загадочный роман. Его удивительная мощь чувствуется с первых страниц, но раскрыть его до конца мне никогда не удавалось. Някрошюс своими волшебными средствами делает его чуточку доступнее, но тайна остается... В Идиоте Някрошюс почти не применяет своих вещественных метафор-символов. Предметов очень мало. Главный реквизит - фантастические двери, которые поразительным образом передают атмосферу романа.
Актеры Някрошюса - гениальны! Мышкин Даумантас Цюнис - идеален, Рогожин Сальвиюс Трепулис - прекрасен!!!
Роман Должанский бесконечно прав- время останавливается... Чудо это!!!

До «Идиота» Някрошюса я недооценивал роль театрального актёра. После «Идиота» Някрошюса я понял, как важен для спектакля актёр. К сожалению, Някрошюс вряд ли со мной согласится. Бесспорно, талантливый режиссёр так сильно в этом спектакле натянул одеяло на себя, что из него были видны только замерзшие ноги актёров. Никогда не видел, чтобы режиссёр так пренебрегал актёром, чтобы каждую фразу и движение придумывал за актёра. В итоге получился красивый режиссёрский спектакль, режиссёру которого дела нет до Достоевского, до актёров и, кажется, даже до зрителя.

Всё время спектакля не покидало чувство, что занавес закрыт, а происходящее на сцене – словно игра кукол под руководством умного кукольника. Никакого контакта с залом, единичные обращения героев к зрителю. Актёры так увлечены показом придуманных для них фокусов и беготни, что мне становится скучно. Не помогают даже всевозможные придумки. Придумок так много, что на втором часу устаёшь их разгадывать. Символы вводятся в спектакль, похоже, только ради символов. Если князь Мышкин Смоктуновского произносит монолог о подаренном ему кресте на камеру (и одного его лица хватает), то князь Някрошюса даже в зал не оборачивается, а актёр, кажется, только и думает, как бы умело провернуть очередной режиссёрский фокус – запутаться крестиками с Рогожиным. Запутались здорово, но хотелось бы видеть лицо. Лиц нет. Есть прыжки, беготня, суета. Цирк дю Солей обзавидовался бы.

Зачем Някрошюсу понадобился Достоевский – не ясно. О чём хотел сказать режиссёр этим спектаклем – туманное дело. В пересказе режиссёра Достоевский неожиданно оказался второразрядным писателем с почти сериальным сюжетом. Все основные монологи героев или вымараны Някрошюсом, или привнесены в жертву красивым жестам и фигурам актёров. Актёров при этом жалко – возможно, они и неплохие мастера, но очевидно, что каждый их шаг придуман режиссёром. Они не могут ни одну фразу сказать спокойно – им обязательно придумано кувыркание или метафора. Метафоры иногда красивые, иногда просто не разгадываемые, чаще бессмысленные. В хорошем театре я привык видеть совместную работу труппы и режиссёра. Някрошюс, видимо, слишком увлечён своими фантазиями. Больше, чем труппой.

По своему стилю спектакль мне показался похожим на вахтанговского «Дядю Ваню» Туминаса – такой же холодный, режиссёрский, бессмысленный и главное – ненужный спектакль. После второго антракта «Идиота» зал опустел процентов на 30. Уверен, не зная мы имя режиссёра, спектакль мог бы быть воспринят, как большая неудача молодого режиссёра, желающего прославиться. «Идиот» получился излишне фестивальным и красивым. До прозы Достоевского в театре надо уметь дотянуться. Някрошюс только на цыпочки встал, подпрыгнул пару раз, и эффектно грохнулся на пол. С россыпью водяных капель по сцене.

В "Идиоте" Эймунтас Някрошюс фактически производит буквализацию подтекста книги Достоевского. Все междустрочное безумие выбирается наружу, освобождая взрывы внутренней энергии на сцене, сторого соблюдая канонический текст. Судорожная речь героев перебивается многозначительными метафорическими мизансценами. Яростная интонация постановки опровергает анекдотическую неторопливость литовского языка. В интерпретации романа после бога на первый план в финале выплывает абсурдная жестокость диалогов между людьми. Сияющее холодное сумашествие расплывается в московском тумане.

Я не наизусть, но хорошо знаю «Идиота», но во время спектакля мне казалось, что я никогда прежде и не слышала о романе Достоевского и не догадываюсь обо всех поворотах событий. Быть может, потому, что передо мной было не литературное и даже вовсе не прозаическое пространство, а, скорее, поэтическое, хотя разговаривали все актёры исключительно репликами первоисточника. Начало «Идиота» Някрошюса оторвано от земли, высоко парит над всем бренным, как самая лёгкая и лирика, но с каждым часом – их пять с половиной – действие тяжелеет, опускается всё ниже, приобретает всё большую вещественность, пока под грузом жизненной правды мечта не разбивается об землю и не уходит в неё по мере того, как идеал Мышкина (Цюнис) – Настасья Филипповна (Латенайте) – нисходит от «гения чистой красоты» до банального трупа под американской клеёнкой. Происходящее мы словно видим его, князя, глазами; в его мире скрытые эмоции и чувства видны так же хорошо, как внешняя оболочка каждого, к такому «психологическому обнажению» привыкаешь не сразу, но, приняв эту точку зрения, войдя внутрь разыгрывающихся драм, вырваться из спектакля уже невозможно до самого финала. Так и позволяешь увлечь себя в сложную интеллектуальную игру, поначалу кажущуюся упрощением Достоевского до его извечной темы «блудницы», спасающей «нищего духом», но постепенно превращающегося в самостоятельный текст апокрифического масштаба. Но главным для режиссёра стал вопрос не о «святости» Мышкина, а о его взаимодействии со всеми окружающими: сам того не желая, он наследил во многих судьбах, ведь непохожесть способна не только отталкивать, но и притягивать к себе. Он появляется на сцене как ребёнок – обаятельный юноша с открытым лицом, доверчивый и вызывающий доверие, плачущий от обиды, но прощающий всех за всё, не умеющий притворяться и отказывать. А ещё он не умеет любить и быть ответственным за чужую любовь к себе: он любит всех, а следовательно, никого, всех жалеет – и никому не делает добра. Как от ребёнка, от него бесполезно ожидать принятия серьёзных самостоятельных решений, но этого не понимали другие дети – те, которые теснее других соприкоснулись с ним и больше других пострадали. Это Настасья Филипповна и Аглая (Ганцевскайте) – в их поведении немало детского: капризы, причуды… но в центре – зрелый женский, человеческий стержень желания любить и быть любимыми. Вокруг Мышкина, стерильного и бесстрастного, как иконописный ангел, они жертвуют собой, безнадёжно надеются, ревнуют и выглядят в итоге ещё более детьми, нежели он сам – читай, ещё более «идиотами». Недаром ещё Гиппократ рассматривал любовь как одну из форм психического расстройства! Три антракта разделяют три истории любви – Мышкина к Настасье Филипповне, Аглаи к Мышкину и Настасьи Филипповны к Аглае – и одну историю катастрофы, крушения всех этих «любовей», опасных патологий, в которых нет ничего привлекательного. Ничего – на первый взгляд: одиночество оставшихся страшнее небытия убитой, и преступление Рогожина (Трепулис) видится поступком Человека со шрамом – он слишком её любил и потому избавил её от страданий, а страдания взял на себя. У каждого действия своя композиция – четыре маленьких спектакля, начинающихся «говорящей» тишиной и оканчивающихся яркими, цепляющими, запоминающимися режиссёрскими находками, эстетически изящными, но зрелищными, с ненавязчивой символикой. Ганя Иволгин (Вилюс) мечется перед «горящим» пакетом с деньгами в красных очках, словно в его глазах отражается огонь, а столпившиеся зеваки осыпают его пригоршнями монет, сверкающих в свете софитов, как искры, отлетающие с авансцены в зал. Говоря о Родине, Мышкин размахивает мокрой пелёнкой из детской кроватки, забирается на стул, теряет равновесие и падает. Стучат молоточки, мяучит кошка, воет собака, вдруг раздаются торжественные песнопения православной церковной службы, раскачиваются подвешенные к колосникам дверные створки, деталей немного, но они повторяются по нескольку раз, как загадки и отгадки, предчувствия и догадки: если нож куплен в первом акте, в последнем он непременно должен нанести удар – по верёвке, удерживающей круглое зеркало, как солнечный диск. И – музыка, эта потрясающая музыка Латенаса, создающая необходимую атмосферу, чётко и верно расставляющая эмоциональные акценты, то отступающая на задний план, то заявляющая о себе как о полноправном действующем лице!.. Хотя особенно резво мурашки пробегают вдоль хребта, когда звучит «живое» пение на литовском языке. Эта музыка, да ещё выразительная светотень, лаконичная сценография и глубина сцены напоминали о предыдущем шедевре, виденном мною на Вахтанговской сцене – «Мере за меру». И что-то общее есть в умении двух этих спектаклей безжалостно развенчивать радужный ореол праведников: вечные дети обречены. И в первую очередь потому, что сами уничтожат друг друга. Об этом писал ещё Голдинг в «Повелителе мух».

16.10.2010
Комментировать рецензию

Някрошюс сложил спектакль из прекрасных и сложных деталей в цельный достоевский мир. Удивительна игра с дорожными чемоданами, становящимися пролетами Дворцого моста; дятлом, сыплющем опилки, которого вежливо просят не стучать; кресты которые несут герои; две непримиримые - Настасья Филиповна и Лизавета Прокофьевна кружатся и поют что-то народное литовское. Шаманство, волшебство держат в напряжении, время останавливается, как навсегда остановились Рогожин и Мышкин перед убитой ими Настасьей Филиповной.
Ясно, что все эгоисты, не умеют жертвовать и любить, все не в себе, и князь не светлое исключение, а такой же не знающий чего хочет и кого любит человек, не зря перед 2-м антрактом Настасья Филиповна оборачивается на мгновение совершенной идиоткой.
Загадкой - для чего?- стали повторяющиеся моменты, когда один итот же текст и движения воспроизводились по несколько раз. Может герои хотели чтоб их слова запомнили. И музыка, красивая и переливающаяся, тревожная и нагнетающая, переходила в церковное пение.
Множество поразительных образов, определенность характеров и красота постановки - да, все грустно, мощно, и по-достоевскому безысходно, но очень талантливо, цельно, и поэтому, наверное, светло.