Спектакль

Гамлет

Имя Коршуноваса — самое известное из афиши нынешнего фестиваля, посвященного 20-летию падения Берлинской стены. Собственно, NET это имя и открыл для нас, привезя в 2001-м его постановку «Огнеликого». Тогда молодой Коршуновас вместе с героями Мариуса фон Мариенбурга разбирался с отцами самым отчаянным способом — поджигая родительский дом. Кто видел тот спектакль, помнит запах бензина, которым разъяренный мальчик поливал все вокруг, перед тем как чиркнуть зажигалкой. Тогда мальчикам казалось, что стоит разрушить стены — и новую жизнь можно писать с нуля. С тех пор многие из надежд, которыми Европа питалась после падения Берлинской стены, развеялись. Рассерженные мальчики стали разочарованными желчными мужчинами, у которых больше нет вопросов к отцам, но назрели вопросы к самим себе.

Коршуновас говорит, что думал про «Гамлета» еще студентом, но поставил, когда приблизился к сороковнику. «Тогда я понял, что пришло время ответить себе на вопросы о самом себе и своей профессии. Для меня нет другого ­спо­соба проверить самого себя, кроме театра. А для любого режиссера «Гамлет» — это «мышеловка». У меня был разговор с актерами, я говорил: «На этот раз для нас не так важен результат, давайте ответим себе на вопрос, что для нас эта профессия. И если мы ответим на него, то сумеем ответить и на другой вопрос: «Кто я?»

Спектакль Коршуноваса начинается с того, что актеры, глядя в зеркала сво­их гримировочных столов, спрашива­ют свои отражения, нешуточно заводясь: «Кто ты?» Эти гримировочные столики позже пойдут на сооружение свадебного алтаря для Офелии, крепостной стены, мертвецкой, где Гамлет встречается с отцом. Тот рассказывает, что убит ­Клав­дием, и Гамлет вскрикивает: «Дядя?!» Но вскрикивает не потому, что поражен известием о дяде-убийце, он узнал дядю в собственном отце: Клавдий и Гамлет у Коршуноваса — один человек. Собственно, в этот момент Гамлет понимает, что заброшен в безальтернативный мир, где много чего происходит, но по сути ничего не меняется. Он пытается сломать устоявшийся порядок вещей и начинает с брака — источника кровосмешения и предательств. «Хлопотун» Полоний отутюжит дочери подвенечное платье и, как Агамемнон Ифигению, ­возведет ее на алтарь. Увидев ее, Гамлет в первый раз задастся вопросом «быть или не быть?». Он прозвучит как «бы­ла не была», и ни о чем не подозревающая Офелия будет принесена в жертву — в этот момент Гамлет сам станет орудием порядка, против которого он же и протестовал. «Быть или не быть?» — раз за разом спрашивает себя Гамлет. «Дуть или не дуть?» — пародирует его Розенкранц, когда Гамлет сует ему в ру­ки флейту. Чем чаще в спектакле звучат вопросы, тем очевидней, что выбора нет и не будет. В финале Гертруда берет в руки не бокал с отравой, а череп. Она пьет из него с полным сознанием того, что сейчас произойдет. В Эльсиноре Коршуноваса нет места случайности.

Как, впрочем, нет случайности и в его спектакле: он умно придуман и так плотно и жестко застроен, что мыши не проскользнуть. Впрочем, Коршуновас предусмотрел этот упрек и завел в своем Эльсиноре мышь — ростовую куклу, которая мерещится Гамлету то тут, то там и ро­зовым цветом своих ушей разбавляет ­черно-белую картинку спектакля.