Отрицательные отзывы о спектакле «Фантазии Фарятьева»

За пьесу из времен лучших рязановских комедий, которую впервые в 1976 году поставил в товстоноговском БДТ Сергей Юрский, в Молодежном театре взялся режиссер, чья молодость тоже пришлась на 70-е, — Владимир Туманов. Так что без ностальгии не обошлось. Люстры на потолке с плафонами-колокольчиками, загнутыми вверх и вниз (вверх, конечно же, в квартире мечтателя Фарятьева), конфеты, завернутые в бумажный кулек, коричневая школьная форма с белым передником, белая капроновая ленточка, которую вплетает старшая сестра в косу младшей, — приметы времени подобраны не без трепета. А ключевой прием спектакля и вовсе цитирует ноу-хау Рязанова из «Служебного романа»: чрезмерно сентиментальные или пафосные сцены (тоже приметы эпохи, не выкинешь) отстраняются с помощью музыкального лейтмотива, напоминающего сквозную тему сочинения Андрея Петрова. А художник Александр Орлов еще и придумал эффектный аттракцион с декорациями: три черные плоскости — сверху и с боков, — сдвигаясь и раздвигаясь в такт музыке, то прячут героев, то неожиданно предъявляют их публике.

В 1979 году Илья Авербах снял фильм по этой пьесе с Андреем Мироновым в заглавной роли и практически начисто лишил сюжет комедийности — это была история о человеческой глухоте и безжалостности, фатально непоправимых. Владимир Туманов начинает с чистой комедии: главный герой Фарятьев (Роман Нечаев) не просто утверждает, что люди свалились на землю с какой-то прекрасной звезды и потому все без исключения гармоничны, хотя и не помнят об этом, но и выглядит этаким сказочным чудиком-инопланетянином, Маленьким принцем — подросшим, но не превратившимся во «взрослого». Александра (Регина Щукина) свое женское одиночество играет тоже весьма эксцентрично: первое объяснение в любви Фарятьева выглядит практически как эстрадный номер. Две женщины в возрасте — матушка двух сестер (Елена Соловьева) и тетушка Фарятьева (Татьяна Григорьева) — смотрятся как замоскворецкие кумушки Островского советского образца. В такой трактовке есть свой резон, точность и остроумие, но на поверку выходит, что прорваться из этой комедийной стихии в метафизику, в драму одиночества человека во вселенной, которая заложена и в пьесе, и в сценографии, невозможно. В минуты особого душевного подъема или же, наоборот, полного отчаяния героев пространство сцены распахивается, открывая взглядам публики звездную бесконечность вместо задника. Но несмотря на то, что главные роли играют едва ли не лучшие драматические артисты труппы, ­истерики героев с места в карьер, не обусловленные скрытым нервом действия, кажутся натужными, искусственными. А финал, в котором Фарятьев буквально улетает в небо, хотя формально и обозначает смерть, смотрится все же прежде всего эффектным трюком.