Поклонников Бориса Эйфмана эта рецензия не отпугнет. Поклонники Бориса Эйфмана вообще самые бесстрашные существа на свете; да и анонсы им ни к чему — они и так самыми первыми узнают все о жизни своего кумира. Всем остальным «Онегин» рекомендуется как опыт балету посторонний, но жизненно любопытный: большинству из нас придется стареть. В очередной раз убеждаешься, что делать это лучше умеючи.

Итак, к балету очередной спектакль Эйфмана отношения не имеет. Впрочем, как и все предыдущие. Сочинение собственно хореографии — самое бледное пятно в богатой палитре умений этого человека. Так что и в «Онегине» пустое место там, где следует быть танцам, заслонено прекрасно поставленным светом, сексапильными костюмами и общей неврастенической суетой, которая Эйфману всегда удается. Про сексапильные костюмы я не путаю: дело в том, что Онегин вместе с Татьяной, покойным дядей самых честных правил и остальными персонажами перенесены в наши дни. Вы же знаете загадочную силу этого выражения: скажешь «наши дни», а веет нафталином. Вот и от нового «Онегина» тоже. Такое ощущение, что Бориса Эйфмана забыли разбудить где-то в середине 1980-х. Не знаю почему. Вот у англичанина Мэттью Боурна «Дориан Грей» тоже вроде бы в том же духе: Дориан — ­фото­модель, влюбленный художник стал фотографом, а лорд — редакторшей модного журнала. Однако работает. Всем желающим предлагается проверить: «Дориана Грея» как раз дают в Москве в рамках Чеховского фестиваля. Поезжайте — не пожалеете.

Эйфман, конечно, удивительный. У него изумительное чутье. Он в каждой истории безошибочно находит вульгарное, бульварное, даже если вещества там было в медицинской дозе. И ведь оказывается абсолютно прав! Что такое судьба Чайковского? Посмотрите спектакль Эйфмана и признайте: в этой ­великой трагической жизни было место пошлейшей мелодраме — все эти влюбленности в хамоватых лакеев. Было. И Бори­са Эйфмана не проведешь. Никакой ранг в пантеоне искусств, сколь бы почетным он ни был, не ослепит его. Эйфман — детектор звонкой пошлости. Он безошибочно выявил щедрую долю искомого вещества в «Братьях Карамазовых» (см. его спектакль «Карамазовы»), вопросе трех религий, биографии балерины Спесивцевой и так далее. Я ужасно удивилась, что «Онегин» тоже попал в черный список его постановок. Пушкин быть пошлым не умел — это признал даже Набоков, который от одного запаха пошлости обычно рыл землю, как свинья, натасканная на трюфеля. Да и где же может быть тяжесть в «Онегине»? В «Онегине»! С его летучим пушкинским стихом и трагедиями под сурдинку.

Возраст — ужасная штука, если обращаться с ней небрежно. Дядечки с крашеными волосами и студенткой на переднем сиденье новенькой спортивной машины — это понятно. А что делать тем, у кого нет спортивной машины? Или денег, чтобы ее купить? Или, как говорится, «Заратустра не велит». Правильно. Они молоды душой (от этого выражения тоже удивительно пахнет старой шубой). Вот только сейчас от названия спектакля Эйфман решился-таки отцепить приставку online. А то поначалу у него было «Онегинъ. Online». Типа для молодежи. Тем, кто книжками не интересуется, а сидит в сети. Борис Эйфман, наверное, вычитал где-то, что сейчас такая «молодежь». Хотя нет более чуткой публики, чем старые поклонники. Состарившиеся вместе с кумиром. Но этот аспект оставил Эйфмана равнодушным.

Все великие хореографы стареют одинаково. Ступив на склон жизни, где свет мягче, а тени длиннее, они начинают сочинять длинные, обстоятельные спектакли, где дерево — это дерево, женщина — это женщина и даже чайка изображена в виде чучела чайки (см. «Чайку» Джона Ноймайера, например). Это время все называть своими именами. Это время новой, почтительной и бережной нежности к былым великанам (в случае Ноймайера — к Чехову), видимо, обусловленной ясным пониманием, что не в столь фантастическом будущем придется встретиться с великанами самому, присоединившись к покойному большинству.

Но как было сказано вначале, Борис Эйфман — ни в коем случае не хореограф.