Казус: одна из ключевых русских пьес ХХ века в России до сих пор практически не ставилась. В начале 80-х впервые опубликованные тексты Хармса и Введенского спровоцировали бум в литературных и филологических кругах во всем мире, тогда как русский театр драматургию Введенского практически проигнорировал. Были всякого рода компиляции текстов обэриутов и опусы по Хармсу, несколько андеграундных экспериментов, но полноценной постановки главной пьесы Введенского ни на одной профессиональной сцене не было. Исключение составляет разве что недавняя премьера Центра им. Мейерхольда «Актрисы» — эстетская вариация по мотивам шедевра русского авангарда в режиссуре Видаса Барейкиса. «Гоголь-центр» же своим спектаклем в буквальном смысле знакомит широкого зрителя с Введенским: пьеса поставлена без сокращений, нарочито «по ремаркам».

При этом нужно понимать, что поставить «Елку у Ивановых» буквально — невозможно. В ней наравне со взрослыми действуют годовалые дети, отрубается голова «тридцатидвухлетней девочки» и собака говорит стихами. Тем интереснее выглядит попытка сыграть этот парадоксальный текст приемами психологического реализма: в окружении антикварной мебели расхаживают чеховские с виду персонажи; годовалого мальчика играет 87-летняя Майя Ивашкевич в кружевной пижамке с погремушкой в руке; няня с окровавленным топорищем признается в убийстве девочки, которая появляется следом с перебинтованной шеей; актер Юрий Лобиков, отвечающий за музыкальное сопровождение спектакля, в какой-то момент отрывается от пианино, чтобы скорее прочитать стих от лица собаки, нежели эту самую собаку изобразить. И только в финале повествовательный тон резко сменяется этаким трэш-балаганом на возникшей из ниоткуда эстраде.

Решение, когда заявленный в начале традиционалистский театральный язык постепенно расходится по швам, переходя в финале в агонию, очень любопытно, но до логического предела не доведено. Зрители, например, рассажены лицами, боком и спинами друг к другу по всему игровому пространству — уже нарушение чистоты эксперимента. Мхатовская эстетика априори подразумевает самую что ни на есть традиционную сцену с «четвертой стеной», на которую в спектакле Дениса Азарова нет и намека. Попытка поставить Введенского как Чехова обернулась скорее занятным аттракционом, игрой в жанры, нежели по-настоящему психологическим спектаклем.

Зато спорная затея Азарова породила одно маленькое чудо — роль Майи Ивашкевич, актрисы из другого времени: когда Введенский написал «Елку у Ивановых», ей было 15, она училась у Таирова и играла в спектаклях Камерного театра. Окруженная в «Гоголь-центре» зрителями со всех сторон, Ивашкевич единственная из всех актеров существует по законам скульптуры выглядит одинаково гармонично со всех ракурсов. О такой физической культуре актеров далекого прошлого, казалось, можно узнать только из учебников по истории театра. И парадоксализм Введенского обретает немыслимый объем от этого пересечения эпох, все встает на свои места, все уравнивается. Играя годовалого младенца Петю Перова, на вопрос собаки: «Вас не удивляет, что я разговариваю, а не лаю?» — она отвечает как в пьесе: «Что может удивить меня в мои годы».