И снова Александринка увлекается формой и забывает о смысле, о содержании.

"Дядю Ваню" в старейшем национальном театре поставил некий Андрей Щербан. Поставил на сцене, которая поражает своими техническими возможностями, но, увы, на этом "техническом" чеховская пьеса и заканчивается. Немного облагораживает александринскую постановку Соня, та самая "вечная Сонечка", которая у Достоевского олицетворяет смирение, страдание женской души и сострадание близким.

Впрочем, игра Янины Лакобы (Софья Александровна) далеко не образец. Есть, с чем сравнивать: телепостановка БДТ с Татьяной Бедовой и ее трогательной, по-домашнему "уютной" Соней. Или, например, спектакль в МДТ с Еленой Калининой и ее надрывной, жалостливой героиней.

Лакоба не вписывается в этот сентиментальный ряд, ибо скорее, побуждает к смеху, нежели к грусти и серьезным размышлениям о жизни. Образ александринской Сони явно перебарщивает с гротескным уподоблением Кате Пушкаревой (помните "Не родись красивой"?). Эдакая девчушка-страшилка, наивно, как прыщавый подросток, кокетничающая перед взрослым мужчиной. Кажется вот-вот, и она блеснет брекетами на передних зубах, а затем наденет бабушкины очки с широкой оправой. Или совершит какой-нибудь клоунский трюк! От нее все время ждешь какой-нибудь хохмы! А в конце она читает заключительный монолог церковным речитативом, получается примерно так:

- Мы-ы отдохнёё-ёё-ём! (далее очень быстро, без пауз) Мыувидим,каквсёзлоземное,каквсенашистраданияпотонут (протяжно) в милосее-еее-ее-ерди-и! (и опять быстро) Я верую!я верую!я верую! (и снова протяжно, с подвыванием) Мы-ы отдохнёё-ёё-ём...

После такого неожиданного финального аккорда у нас возникло ощущение присутствия на православной литургии. Христианский аспект, конечно, можно затронуть в чеховской пьесе, но не столь явным образом! Не смотря на все эти огрехи, с ролью Янина Лакоба справляется лучше остальных. Этой юродивой, придурковатой Соне даже сочувствовать начинаешь, как, например, любым другим больным или инвалидам.

А вот Сергей Паршин (Войницкий), Игорь Волков (Астров) - и это народные, заслуженные артисты! - окончательно смазывают впечатление от спектакля: Паршин все время тараторит, так что слов не разобрать, а Волков засыпает на ходу, монотонно читая роль. Елена Андреевна (Юлия Марченко) весь спектакль шпарит то на немецком, то на французском, то на английском, и похожа то ли на Одри Хепберн, то ли на Джулию Ормонд из фильма "Сабрина"...

Но полнейшее безобразие, олицетворение пошлости являет Мария Васильевна Войницкая (Светлана Смирнова). Это не чопорная провинциальная аристократка из русской глубинки, это исчадие ада, обвешанное меховыми шкурками и бусами: она ни слова не говорит по-русски, вульгарные рявканья на немецком "мадам" импульсивно изрыгает на протяжении всей постановки, а в конце эта "старушка" лихо запрыгивает на бедра отъезжающего в Харьков профессора, таким образом выражая свою любовь к почтенному мужу!

Действие часто переносится в зал, освещенный главной люстрой: герои бегают между рядами, иногда томно расхаживают среди зрителей, стреляют из пистолета за твоей спиной, у входа в партер; бросают на сцену шапку с балкона 3-го яруса - все это позволяет нам продержаться три часа и не заснуть. Что-то подобное мы наблюдали на "Гамлете".

Дмитрий Лысенков (Вафля) и Семен Сытник (Серебряков) играют достойно. Остается только сочувствовать им, глядя на то, как разнится их "тихая", вдумчивая манера игры со всеобщим бардаком на сцене и в зале.

И самое главное: на этот раз я делаю вывод, что лучше всего в постановках "Дяди Вани" режиссерам удается передать тихую грусть, христианское смирение и жизненную мудрость не Сони, а... няньки. Нянька во всех "Дядях Ванях" хороша! Хочется, чтобы и у меня была такая заботливая, добрая, мудрая бабушка, которая и за самоваром проследит, и ноги перед сном укутает, и колыбельную, может быть, споет. Настоящей самобытностью, русской деревней, теплом и заботой веет от таких нянек! В общем, Марина (Мария Кузнецова) - лучшее, что смог нам показать Александринский.

Ну, конечно, еще сцена. Мы говорили в начале, что она поражает своими техническими возможностями. Сверху над сценой идет дождь, ливневые потоки стекают прямо на актеров и они по-настоящему вымокают. Вода стекает на специально установленную платформу, присыпанную настоящей землей - актеры в самые драматические моменты топают ногами по "лужам", разбрызгивая грязь, и даже страстно целуются, валяясь на этой почти настоящей дворовой лужайке перед "усадьбой". С измазанными глиной коленками они уходят за кулисы. Елена Андреевна шлепает об пол бокал для вина и он разлетается вдребезги. Становится немного страшно за зрителей в первом ряду.

В течение спектакля в полутьме на сцене монтируется и демонтируется оборудование и декорации: чуть ли не десяток подсобных рабочих в серых комбинезонах что-то таскают, двигают, подвешивают… В это время играет танго Карлоса Гарделя.

Театр закрывается, нас всех тошнит!
Пророческие слова Даниила Ивановича современны и актуальны и для этой "новаторской" постановки великой классики. Старый добрый Александринский театр, который помнит еще премьеру "Ревизора" 1846г., похоже, состарЕлся и почил вечным сном.
Всё пошло, старо, предсказуемо, даже вздохи и визги. Актеры ревут дурными голосами, натягивая друг другу на головы стринги. О созданных образах сказать нечего, потому что их нет. Есть один мертворожденный герой: взвинченный, вульгарный, кривляющийся и заискивающий перед публикой, но, разумеется, презирающий её при всём при том. Этого героя можно увидеть в разных спектаклях и театрах СПб, слава богу не во всех еще.Отсутствие четвертой стены еще одно набившее оскомину клише.
Александринский театр, к несчастью, в наши времена способен вызвать лишь тошноту, скуку, отвращение но, впрочем, и радость от того, что Чехов не видит, Станиславский не слышит, Немирович в могиле лежит!