Положительные отзывы о спектакле «Дон Жуан»

«Я люблю тебя», — истошно орет Дон Жуан вслед убегающей Донне Анне. Но ее решение неизменно. И Дон Жуану приходится брать пистолет и стрелять в Командора — беспомощного старикашку, выскочившего на крик. Это — чтобы уже не было пути назад. Так на петербургской большой сцене рождается герой — человек, бросающий вызов судьбе, как самый настоящий античный Эдип.

Так круто, по-мужски, начинает спектакль болгарин Александр Морфов. Что бы ни вытворял далее Дон Жуан, после такого пролога остается только вспоминать средневекового менестреля Франсуа Вийона, которого по одной версии повесили, а по другой — сожгли на костре: «Смеемся мы лишь от мучений».

Новый Дон Жуан рекомендован трогательным слугой-проповедником Сганарелем (Владимир Богданов) как «эпикурейская свинья», и, ей-богу, лучше не скажешь. Впрочем, и этого много. Из большой ванной, стоящей в центре сцены, по частям появляется тело, которое из амебоподобного состояния никак не может трансформироваться в человеческое. Постепенно штаны, камзол огромных размеров, парик и чарующая улыбка артиста Баргмана сделают свое дело, и «злодей, собака, турок» представится эффектным господином, в совершенстве освоившим утробное шутовство как способ общения с миром. Все, что делает Дон Жуан, превращается в фарс единым жестом. Он омывает ноги отцу и тут же выставляет его полным маразматиком, усаживая старика на колени, кормя его с ложечки и водя перед его носом бокальчиком с вином. Он соблазняет двух крестьянок разом — и сейчас же, удалившись на безопасную высоту, читает им проповедь о любви, пользуясь сладкими интонациями свидетеля Иеговы. На бицепсе он носит татуировку DJ (имея в виду собственные инициалы), в дождь раскрывает зонтик-автомат и в ответ на предположение Сганареля о том, что гром — это божий гнев, выражается предельно внятно: «Если небо хочет мне что-то сказать, пусть выражается яснее». Эти слова мог бы легко произнести герой любого голливудского фильма. Этот DJ и впрямь напоминает одного такого героя — Брюса Всемогущего Джима Керри, только Том Шедьяк снимал чистую комедию, а Морфов ставит трагифарс. Потому раз от раза доля смешного по отношению к ужасному в выходках Дон Жуана все уменьшается, пока, наконец, не является Командор. Но в тот момент, когда его белоснежная фигурка возникает на противоположном от Дон Жуана конце гигантского — во всю ширину сцены и высотой в два метра — стола, Морфов опускает занавес. Если про настоящую любовь еще можно прокричать с современных подмостков, то беседа человека с судьбой не терпит посторонних.