Сложно советовать сходить на этот спектакль. Мало того, что Чехов, да ещё и в постановщиках - Люпа. Смешение получилось сложным, неоднозначным, мне кажется -совершенно непривычным для нашего зрителя. Но если вы готовы увидеть то, как у нас ставить не принято, идите. Понравится - вряд ли, но, по крайней мере, вы сможете узнать, каким может быть авторский европейский театр.

А он может быть излишне авторским. В кино такой бы фокус не прошёл - зритель просто выключил бы такое кино. Но со спектакля Люпа не уйти - потому что интересно, что там дальше. А дальше - никаких отгадок, всё очень личное. У каждого критика своё видение спектакля. Я увидел в нём надежду. Люпа показал, какими могут стать Заречная и Треплев - они могут стать такими же, как Аркадина и Тригорин. И в этой "Чайке" он оставляет своих молодых героев на распутье - пойти им по привычному пути известных, но пустых людей, или всё же настоять на своём собственном пути.

Большинство критиков этого не увидели - и это не значит, что они не правы. У каждого зрителя после такой "Чайки" будет своя правда. Я только лишь замечу, что на эту надежду, на эту режиссерскую доброту к Нине и Косте обратила внимание Елена Герусова в Ъ. Наверное, это значит, что не я один допускаю такую возможность. Только в этом случае понимаю, ради чего Люпа взялся за эту неинтересную, на мой взгляд, пьесу Чехова.

Поставить "Чайку" так, чтобы зал не скучал - сложно. Лично для меня время спектакля пролетело незаметно. Для меня режиссёр с актёрами создали идеальную чеховскую атмосферу удушливости: благодаря долгим паузам, тишине, работе со светом, музыкой. Люпа показал, дал ощутить, над какой пропастью стоят герои, активно пытался стереть границы между сценой и залом (порой удавалось), тем самым перенося зрителя поближе к пропасти. Эти жуткие звуки, которые становились громче при открывании дверей, эта страшная опускающаяся стена, Заречная во втором этаже, красная рамка - всё то, за чем мне хочется вновь увидеть "Чайку". Чтобы еще раз поразмышлять над художником, над смыслом его существования, над его пропастью и - главное - чтобы не стать Тригориным.

Люпа откровенно не любит Тригорина. В его лице режиссёр показывает многих известных, порой талантливых, людей. Сидящих сразу на трёх стульях. Людей, которые рассматривают свой талант не как возможность распространения добра (если условно и просто), а пользующихся талантом для удовлетворения своих прихотей и желаний.

Не в каждом театре можно найти актрису, которая сыграет Аркадину. В Александринке такой не нашлось. Позвали Марину Игнатову из БДТ. Преклоняюсь перед актрисой, особенно в этой роли. Она появляется на сцене, говорит первые слова - и становится на голову выше всех своих партнёров. Бенефисная сцена с Тригориным может служить эталоном актёрского мастерства. Работа, ради которой можно посмотреть "Чайку".

Мне показалось, что Люпа со своим бассейном и видеопроекциями немного иронизирует над современным театром. Если он сёрьезен в этом плане, то жаль. Если улыбается - то улыбка должна быть именно в этом спектакле, где так много говорится о театре и новых формах. Но не хочется придумывать за режиссёра. К сожалению, данное его высказывание получилось излишне тяжеловесным и личным. Но при этом получилось оно таким, что мне хочется услышать его еще раз. Услышать все чеховские паузы и звуки, которые польский режиссёр смог передать. Особенная благодарность за монолог Сони. Люпа в момент сплёл чеховские надрывы и чеховские надежды. Так душно, что хочется дышать.

В спектакле роковой выстрел так и не прозвучал. Действие заканчивается встречей Нины и Кости. Кристиан Люпа не захотел прервать жизненный путь начинающего автора. В этой незавершенности не только различие между польским режиссером, прошедшим долгий творческий путь, и обреченным Чеховым, но и позитивный сдвиг европейской цивилизации в сторону большей свободы и возможности самовыражения. Костя Треплев Чехова слишком зависим от матери и общественно мнения. Костя Треплев Люпы, отдаленный от чеховского времени на столетие, более свободен в реализации себя. Трудно поверить, что современный очкарик, сыгранный Олегом Ереминым, может одним махом свести счеты с жизнью. Нервный срыв, вызванный провалом пьесы, закончился неудавшейся попыткой самоубийства и раной на лице. Не он первый начинал жизненный путь с неудачи, не он первый может преодолеть кризис. Его судьба зависит не только от зрителей, находящихся на сцене, но и от тех, кто в зале. Посыл Люпы зрителям в зале очевиден. Дальнейшая судьба Нины и Кости зависит от нас, от нашего воображения, от способности их понять, от способности принять спектакль.
Я понимаю Люпу. На одной чаше весов – искренность, осознание своей индивидуальности, стремление найти себя, творческий поиск, на другой – привычка к штампам и общим местам, закостенелость, рутинерство, ориентация на усредненное общественное мнение. Нет, не мог Люпа позволить, чтобы перевесили те, кто потерял свое лицо, свою индивидуальность, кто сошел со своего пути. Эти люди, от которых зависела его судьба, убивают время в обществе друг друга, томясь от скуки. Скука расползается от сцены в зрительный зал. Они не интересны друг другу, они капсулированы в себе. Их искренность прорывается криком. Они кричат, но не могут докричаться друг до друга. Они раздражают друг друга претензиями. Между ними появляются связи, но нет желания понять другого, нет подлинной близости. И если в других явное или скрытое желание близости существует, то Тригорин этого состояния боится физически настолько, что предпочитает оставить слева и справа от себя свободные стулья, лишь бы никого не было рядом. Зрелищно-фарсовое объяснение его с Аркадиной происходит на фоне зияющей абсолютной черноты. Кажется, что провал бездны вот-вот их поглотит. Опустившаяся стена дома теплого красного рембрандтовского цвета спасает их для того, чтобы в конце действия они превратились вместе с другими в застывшие фигуры на ее фоне. Люпа превратил их в стаффажи, которые ни на что уже не смогут повлиять.
В последней сцене в отношениях Нины и Кости появляется подлинная человеческая близость. Прошедшие через кризис, разочарования, понимающие друг друга, они мечтают о том, что в будущем все может измениться к лучшему. Сияющие в сумерках точки превращаются в летящих чаек – символ надежды и творчества. Творчество – не твердь земная, а подвижная водно-воздушная стихия, выражается в спектакле в разных формах – в бассейне, из которого появляется возрожденная Мировая душа, в отрывках из Мопассана, в видео проекции, в чайках. Вспоминаются слова Оскараса Коршуноваса о репетиции его «Чайки» - «мы все больше погружаемся в озеро любви и творчества». Совершенно неслучайно и Люпа и Коршуновас используют одну и ту же метафору. Нужно погрузиться в процесс творчества, чтобы потом, когда все получится, возникло чувство полета. Творческая личность как чайка. Ее убийство – преступление. Люпа спасает всех от этого преступления.

Уже более чем вековая традиция постановок и экранизаций Чехова придумала и запатентовала в зрительском сознании понятие «чеховской атмосферы»: когда героям скучно и скука эта так по-кошачьи очаровательна и уютна, что самому хочется закутаться в плед на веранде загородного дома, пить чай и вести неторопливые беседы под цокот бесконечных сверчков.
Отсутсвие такой атмосферы – первое, что бросается в глаза в спектакле Кристиана Люпы. Второе, что бросается – невероятная правдивость ее отсутствия. Ведь в скуке, на самом деле, нет ничего очаровательного. В жизни она тягуча и неприятна, именно поэтому все мы стараемся ее избежать. Впечатление от неожиданного открытия усиливает понимание того факта, что Чехов ведь когда-то перевернул театр именно психологической подлинностью своих пьес. Реализмом. Постановщики же за многие годы превратили подлинность в рутину, сделали Чехова сентиментальным. Люпа как-будто заново открывает для нас его текст. И выясняется, что Чехов циничен, жесток, часто иронизирует, но отнюдь не сентиментален.
Артисты в этой «Чайке» совсем не боятся пауз. Наоборот, создается ощущение, что говорят они нехотя и гораздо меньше, чем хотят сказать. При этом за каждым взглядом, каждым молчанием чувствуется огромная внутренняя работа, монологи, которые мы не услышим, невысказанные злость и отчаяние, несбывшиеся надежды, невыполненные обещания. И это тоже жизнь. И это тоже Чехов. Такие, какими мы их уже давно не видели на сцене.
Весь первый акт (сыгранный, кстати, строго по тексту пьесы, в отличие от второго, полного «авторских» купюр) меня как зрителя не покидало ощущение взволнованности, сильного беспокойства, которое достигло наивысшей точки во время треплевского спектакля. Режиссеру и артистам, на мой взгляд, удалось создать какой-то поразительный, целиком построеный на ощущениях эффект «театра в театре». Витающая в воздухе «странность», когда ты прямо кожей чувствуешь (именно чувствуешь), что то, что происходит до спектакля Треплева – это не театр. Это его ожидание. Как-будто люди, оказавшиеся на сцене, действительно пришли посмотреть спектакль («играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина Гаврилыча») и ждут его начала вместе с остальным залом (на который, впрочем, поглядывают с сомнением - видимо, не ожидали). Люпа, кстати, намекает на это введенной им фигурой Неизвестного, который ближе к концу акта поднимается из зала на сцену и занимает один из стульев.
Два акта спектакля непохожи один на другой и, в каком-то смысле, могут восприниматься как два разных спектакля. Лично я вывел для себя такую формулу: первый заставляет чувствовать, а второй – думать.
Второй акт наполнен множеством театральных эффектов: от игры с декорациями и видеоинсталляциями в глубине сцены (которая, видимо, используется Люпой как «зона подсознания»; красная рамка, отделяющая ее от остальной части сцены, неслучайна) до игры с текстом и действием (сцена чтения Мопассана повторяется дважды, как дежа вю; Нина вдруг начинает произносить финальный монолог из «Дяди Вани»). Сквозит своебразный контрапунктный символизм (женщины, перед тем, как изливать душу, снимают обувь). Эффекты эти, впрочем, не отменяют заявленной изначально внутренней «наполненности» каждого персонажа и, соответственно, исполняющего его артиста (их вообще трудно разделить – зазор между ними почти неощутим). У каждого из них – своя трагедия. Единственный персонаж здесь , у которого ее нет – Тригорин. В некотором смысле он сам – трагедия окружающих.
Образ Тригорина вообще демонизирован Люпой. Из текста специально вымараны все куски, «очеловечивающие» этого героя. Он явно никого не любит. Относится к происходящему отстраннено и часто даже с насмешкой. Для него это как игра. Единственный момент откровения – его монолог, обращенный к зрителям, в котором он, по сути, жалуется на то, что не может до конца отдаться своим желаниям, вынужден исполнять какие-то мало понятные обязательства, кого-то изображать, чему-то соответствовать.
Финал этой демонизации – метафора ада, явленная в виде опустившейся сверху красной стены. Тригорин – первый, кто выходит из двери в этой стене, еще до того, как она опустится насовсем. Произойдет это в последнем действии пьесы, спустя 2 года после предыдущих событий. За эти 2 года трагедия каждого из героев усугубилась, сделался окончательно невозможным поворот назад. Ад в жизни каждого – общий ад. Но...
Треплев не покончил с собой. Точнее, может и покончил, но мы этого уже не увидим. Каждый из нас решит для себя сам, спрогнозирует возможное будущее двух еще молодых, но уже успевших не раз споткнуться и оцарапать локти углами дверных косяков, безусловно небесталанных, но судорожно и пока почти безуспешно ищущих пути к раскрытию своих дарований, к счастью творчества, забывших ради этой цели пути к личному счастью, амбициозных художников: Нины Заречной и Константина Треплева.
Люпа, лишив сентиментальности Чехова, сам в конце концов проявляет ее по отношению к молодым героям. Он оставляет им право на ошибку. Он понимает, что в становлении художника это необходимо. Он ничего им не гарантирует. Он лишь дает им шанс. Один шанс на двоих.

Впечатление неоднозначное. Поставлено свежо и со множеством интересных неклассических приемов. Честно говоря, не ожидала увидеть на сцене Александринки такую современную постановку. Зал принял артистов прохладно, хочется верить, что это из-за того "сбивающего с ног" эффекта, который произвел спектакль на разумы обывателей. Хотя боюсь, что поняли его отнюдь не все, и даже не половина зрителей. За нами сидел достаточно известный актер, по-видимому, с супругой, и на протяжении всего спектакля с их стороны звучали довольно несдержанные комментарии по поводу затянутости, скукоты, тихой декламации актёров... В общем, немного странно было слышать это от работников той же профессии...Думаю, что схожу еще. Проблема ценности и качества творчества очень актуальна в наше скудное на таланты время.