Отрицательные отзывы о спектакле «Чайка»
Как вам спектакль?
Рецензия Афиши
Во время репетиций польский режиссер Кристиан Лупа ходил по сцене Александринского театра босиком и отказался от услуг переводчика, чтобы общаться с актерами напрямую. (Лупа, отец которого был филологом-русистом, понимает и читает по-русски почти идеально, говорит значительно хуже.) Выглядит мэтр, который вот-вот разменяет восьмой десяток, будто седой рослый мальчишка. Лупа — романтик и озорник. И шаман, конечно, во всем, что касается артистов. И результат этого шаманства — первое, что мощно впечатляет в его «Чайке», открывшей нынешний сезон в Александринке.
«Нет никаких новых форм, один дурной характер, верно?» — знаменитая актриса Аркадина (Марина Игнатова) по-соседски запросто, но настойчиво ищет союзников прямо среди публики, прервав бестактными комментариями любительский спектакль сына Константина. Стулья по авансцене спинками к залу, на которые вначале усаживаются все действующие лица, — это ловушка, обман, приветствие через век Лупы Станиславскому и его «четвертой стене». Актеры у Лупы общаются с публикой напрямую, что легко сделать на камерной площадке, но что с этой императорской сцены в этом золочено-бархатном зале не выходило ни у кого: оттого в Александринке случилось множество провалов, и сцену даже признали заговоренной. Лупа наотрез отказался рассказывать историю о мальчике, которого одолели нелюбовь матери, безответное чувство к соседской девушке Нине Заречной, жажда славы и компромиссы с собой — и он пустил себе пулю в лоб. Включив в сюжет зрителя на правах ответственного свидетеля, чтобы тот, помня о финальном выстреле, был вынужден не расслабляться, а выбирать позицию, сам Лупа затеял еще одну захватывающую игру — поединок с Чеховым. Как известно, Чехов отождествлял себя с Тригориным и составил его образ из самоцитат. Тригорин у Лупы (на удивление возмужавший Андрей Шимко) — это образец сегодняшнего медийного человека. Явившись смотреть Костин спектакль, этот важный бритоголовый очкарик, весьма субтильный, распределяется сразу на три стула. Затем устраивает показательную исповедь публике, растолковывая ей, а не Нине, что писатель вынужден врать в угоду потребителю, и призывая эту жертву оценить. Словом, альтер эго Чехова начисто лишено чеховской совестливости и шарма. Лупа при этом играет на стороне дебютанта Кости. Во-первых, наделяет его нежным подростковым обаянием артиста Олега Еремина. Во-вторых, вместо убогой эстрадки с белой занавесочкой выстраивает ему для первого спектакля двухуровневое металлическое сооружение с бассейном-капсулой, в котором эмбрионом барахтается Заречная — Мировая Душа, а на заднике тем временем оживает инсталляция во все зеркало сцены, так что в чувстве формы мальчику явно не откажешь. Но разговор Лупа ведет не о том, о чем ставили «Чайку» в советские 60-е, — не о бездарности старшего поколения, которое гробит талантливую молодежь. За реалистичным первым актом следует второй — экзистенциальный, где действие переносится в сознание то Нины, то Кости. Это и есть главное ноу-хау Лупы — показывать не цепь событий, а смену душевных состояний, как у Джойса и у Тарковского. Когда Нина (Юлия Марченко) касается рукой Костиной декорации, в воздухе рассыпается слышимый только ею тихий, волшебный какой-то звон, в гостиной во время чтения Мопассана Нина рассеянна, потому что на заднем плане ее мыслей бродит Тригорин. Некий персонаж в трико, в программке названный Потерянным — некто вроде духа театра, — увлекает Нину за собой, и тут же на девушку как стая ворон налетают уже не духи, а люди театра, бесцеремонная обслуга во главе с помрежем, так что судьба Нины, поступившей на сцену, становится очевидной. Юношеские муки Кости передает все та же инсталляция, то превращая героя в пульсирующий комочек, то увеличивая его до размеров экрана, то клонируя десятикратно. А в кульминационной сцене, когда Аркадина делает Косте перевязку после неудачной попытки самоубийства, продуваемое всеми ветрами пространство с обломками старого театра на горизонте, наоборот, закрывает огромная красная стена (декорации придумал сам Лупа). Очевидно, это горячая мольба сына о том, чтобы мать и он хоть раз, хоть ненадолго отгородились от остального мира, остались одни, как в детстве. Но тут в одну из двух дверей по-хозяйски входит Тригорин — и бессмысленная стена ползет вверх, причем писатель провожает ее изумленным взглядом. Такая режиссура диктует неожиданный конфликт: Нина и Костя выглядят объемными, содержательными, остальные — и писатель, и самодовольная актриса, и наглый управляющий, и добрый старый дядюшка, и резонер доктор — плоскими, тупыми комическими масками. И Нина, явившись в финале к Косте и прочитав ему безо всяких инсталляций и очень чувственно его же монолог о Мировой Душе, оглядывается на них так, точно они и есть тени, которые уже свершили свой печальный круг в сознании нового поколения и вот-вот угаснут. Выстрел при таком раскладе мог предписать повзрослевшему, но не утратившему искренности Косте только Тригорин — в угоду публике. Лупа уверенно и доказательно предписывает ему наполненную творческую жизнь.
Какие у вас ассоциации с Чеховым? Вишневый сад, Ионыч, Шинель, Крыжовник, уютное кресло, семейные истории, короткие зарисовки, то самое "над кем смеетесь?? Над собой смеетесь!". С книжкой Чехова хочется чидеть в кресле-качалке на веранде, или смотреть задумчиво в окно, за которым шумит зелень...
Вообще, подлинный трагизм Чехова - в скуке. Именно скука, безделье, показанные им с новаторской для постановок реалистичность и перевернули театр. Новая постановка "Чайки" поляком Люпой видимо тоже хотела перевернуть. Хоть что-нибудь.
В итоге - основное впечатление спектакля - актеры бубнят, шумно топая бегают между рядами, и... и зрители уходят из зала.
Вообще постановщик выбрал выбрал не канонический мхатовский вариант пьесы, публикуемый во всех собраниях сочинений, а тот ранний вариант, который был поставлен только в Александринке, с шумом провалился, и сохранился лишь режиссерским экземпляром Театральной библиотеке. Да и тот изрядно подрежесировал - начиная от того, что действие начинается без звонков и при свете. заканчивая тем, что от Кости убрано вообще все более-менее человеческое. На фоне урбанистичного, а отнюдь не усадебного пейзажа (старый разбитый автобус, конструкции недостроенного здания) у каждого персонажа есть своя, внутренняя трагедия... кроме так отцентрализированного Кости. И спектакль сыпется на кусочки...
Аналогии 12-ти стульев по счету апостолов - прозрачны, кровавая подушка - убитая чайка - не является акцентом. Вообще, имхо, у Люппы то самое ружье на стене из первого акта и не могло выстрелить - спектакль не получился. Можно очень долго искать дополнительные смыслы, аналогии, свежие новинки, читать о том, что это переосмысление театра, где актеры уже не очень важны, а центральное становится вариация "сцены в сцене", но наиболее точно охарактеризовали этот спектакльв РГ:
"Чехов строил свою «Чайку» так, что без финального самоубийства обессмысливается логика пьесы, уничтожается ее экзистенциальный смысл. Представьте, что в «Отелло» Дездемону никто не душит. А в «Гамлете» принц Гамлет наследует престол. Не задушенная Дездемона, не отравленный Гамлет, не застрелившийся Треплев – случай театра, где «оригинальность ради оригинальности» разрушает и логическую, и художественную структуру авторского текста, оставляя взамен разной степени увлекательности необязательные «заметки на полях». "
Колдовское озеро - небольшая в ванна, в которой плещется голый мужик, и из которого вещает "читку" выбранная Треплевым (который вообще похож на Гарри Поттера в джинсах и очках) актриса. Видеоинсталляции, надрыв, актеры играют актеров - при этом бубня так, что не разобрать слов даже сидя почти у сцены.
Все приметы новодела - обнаженка, медийные технологии, надрыв, истерика. Топотом через весь зал и сиськами во всю сцену прикрыли, на мой взгляд - отсутствие свежих идей и неумение показать то, что вложил в спектакль - автор. Было очень обидно за театр - все-таки это была не экспериментальная сцена, а Александринка.
В общем, поздравьте меня - я первый раз в жизни настолько разочаровна спектаклем, что ушла из театра...
Что хочется сказать, удручающее впечатление оставила эта постановка. Не понятно за что Чехов заслужил такого обращения. Одного не могу понять - почему нельзя оставить в покое классику и ставить ее именно "По-классически". Как объяснить например детям, которые ещё не знакомы с творчеством Чехова - что это не он был такой маразматик, а ведите ли - это современное видение режиссёра.
Скучно, очень скучно, местами противно, прямо на душе становится тяжело. Надеялась, что после антракта картина наладится - но стало ещё хуже.
Как итог: вечер насмарку. Совет - не тратьте время.
Мне не понравилось. Вообще обилие авангарда в Александринке начинает утомлять. Хочется уже чего-нибудь классического, нормального, в меру интеллектуального. Я не говорю - легкого и простого, я говорю - обычного. Потому как обычное на фоне сплошных попыток "пересмотреть" и соригинальничать начинает казаться свежим и новым. Хотя кое-что приятное все-таки было - участие зала в спектакле. Но так ли это бало необходимо?
Ужасно не понравилось. Хотелось встать и уйти. Многие так и делали. Вообще для такого исторического, прекрасного драматического театра такие постановки я не приемлю. С собой приглашала друзей из Финляндии. Они были ошарашены увиденным. Если хочется испортить вечер - идите.
Редко остается после спектаклей такое тяжелое и гнетущее чувство опустошенности и разочарования, как после спектакля "Чайка" в вольной интерпретации. Хотелось уйти уже после первого отделения, но желание понять в чем же сакральный смысл увиденного задержало до конца.
Очень и очень специфичный спектакль, который, к тому же, не передает смысл произведения А. П. Чехова.
Актеров очень плохо слышно, декорации мрачные, музыка тяжелая... Диалоги совершенно лишены смысла. Главный герой- психопатическая личность. Я бы вообще сказала, что это спектакль направлен на узкую аудиторию - латентных самоубийц.
После спектакля совершенно опустились руки. Не было моральных сил даже на написание отзыва. Всю ночь снились кошмары.
Кстати сюжет мы так и не поняли. Его просто-напросто не раскрыли именно в этой постановке Фокина.