Миндаугас Карбаускис из отряда подающих надежды окончательно перешел в высшую режиссерскую лигу. «Будденброков» поставил зрелый, владеющий вниманием публики, при этом сдержанный, избегающий популистских эффектов режиссер. Роман о падении старинного рода немецких дельцов он рассказал как человеческую историю — историю компромиссов и внутреннего омертвения. Большая часть информации — про мечтательность Тони (Дарья Семенова) и то, как с годами растут ее аппетиты, про то, как самокопание Христиана (Виктор Панченко) перерастает в паралич, как несчастен Том (Илья Исаев) со своей женой-миллионщицей, — сообщается без слов. В начале мы застаем семью в церкви, поющей псалмы. Дальше все меньше будет псалмов и все больше домашнего фортепиано. Когда появится на свет последний из Будденброков, Ганно, на сцену выйдет мальчик-пианист — и с псалмами будет окончательно покончено. Раз уж по сюжету не обойтись без ребенка, то Карбаускис выводит на сцену ребенка, но не дает ему ни слова, а публике ни одного повода умилиться. Не использовал он и самой лобовой метафоры Манна: маленький Ганно, играя с семейным дневником, буквально подводит черту под родом Будденброков. В первом действии Карбаускис изучает непосредственную Тони, обманувшую собственное сердце, чтобы остаться в высшем свете. Протагонист второго действия — Том, ставший главой дома и сенатором. Однажды перед ним встает вопрос, воспользоваться бедой обанкротившегося земледельца и выкупить его урожай за полцены или поступить как подобает. Что твой Гамлет, он мается на авансцене: «Кто же я, Томас Будден­брок, — делец, человек действия или томимый сомнениями интеллигент?»

Ранние спектакли Карбаускиса все как один были о смерти. Сейчас понятно, что ставя «Рассказ о семи повешенных» или «Когда я умирала», Карбаускис не изживал возрастной невроз — просто на меньшее он не согласен. В его «Будденброках» смерть присутствует буквально — в образе служанки, которую Будден­броки берут в дом, впервые отступая от дедовской аскезы. С тех пор безмолвная горбунья раз за разом проделывает фокус с исчезновением героев со сцены и смывает со сцены человеческие следы.

Естественный вопрос — какое нам дело до вымерших дельцов-протестантов, приступавших к любой сделке с молитвой и уповавших на то, что «честный труд вознаграждается по заслугам»? Какое до них дело в России, где капитализм возник, считай, вчера и сразу был грабежом среди бела дня? Думаю, вот какое. Среди прочего Манн зафиксировал (и Карбаускис выносит эту тему на первый план), как протестантскую трудовую этику, на которой поднялась экономика Германии, постепенно подкашивают традиционные представления о предпринимательстве как о грязном деле. Шутка Христиана про то, что «всякий коммерсант, если задуматься, мошенник», в молодости дала повод к их с Томом разрыву — более всего Том дорожит честным именем. Том вспоминает эту реплику годы спустя, когда решает, нагреть ему руки на банкроте или нет. Шутка сыграла свою роль: он все-таки сделал это. Политэкономия говорит то же самое, что и Манн: общество, с предубеждением относящееся к коммерции, само толкает коммерсантов на мо­шенничество. Ну и кто скажет, что «Будденброки» не про нас?