На сцене вчера убивали. Мы были на первом ряду и Верховенский целился не только в Кириллова, но и в нас. Убийцы взбирались по лесенке и мы уступали им дорогу, невольно становясь участниками бесовщины. Запах жаренной курицы висел пять минут. На пять секунд пронесся запах духов Анжелики Неволиной. Они снимали чёрные перчатки и люстры поднимались вверх. На предсмертном письме Кириллова Курышев действительно нарисовал рожицу. Столик с письмом не закрыли занавесом. Занавеса в МДТ нет

До этого спектакля Театра Европы надо дорасти, не сразу. Это не Чехов, это Достоевский. Это не "Дядюшкин сон", это "Бесы". Одно только могу осознать: благодарность театру за труд. Актёрам и костюмерам, монтировщикам и режиссёру. Семак и Иванов вчера были такие другие, непривычные. Друзья, мы с вами живём в то время, когда на сцене играют Петр Семак и Игорь Иванов. где вы найдете сейчас таких актёров? днём с огнём не найдёте

Неволина, Рассказова, Шестакова, Дмитриев, Морозов... Они все - большие труженики. Не потому что 8 часов на сцене, а потому что они честные и правдивые все эти 8 часов. Народные, заслуженные, молодые. От монологов Шестаковой до эпизода Ростовского - мастер-классы для театральной академии и чистый воздух для зрителя. Воздух даже в самом страшном спектакле на свете

Кто-то бросил глупую фразу о том, что МДТ – самый мрачный театр Петербурга, СМИ ее растиражировали, и с тех пор это определение кочует из спектакля в спектакль. С декабря прошлого года каждый месяц посещаю этот театр, и выхожу из зала с разными чувствами, но всегда положительными: с ощущением радости, восторга, эмоционального подъема, прилива сил, влюбленности или тонких светлых энергий.
«Бесы» - не самый мрачный спектакль, а самый многогранный, ориентированный на зрителей таким образом, чтобы по ту сторону зла увидеть противную злу мистерию. Свободная, легкая игра Олега Дмитриева задает тональность спектакля, который воспринимается на одном дыхании. Феерический артистизм Игоря Иванова мгновенно захватывает и восторгает. И когда появляется труп Лебядкина, становится жаль, что актер больше не вернется на сцену. Внимание в этом спектакле акцентируется на добре, не на зле. Шатов Сергея Власова преображается добротой и любовью к жене, Кириллов – желанием ему помочь. В Виргинских человечность важнее принадлежности к общему делу. Шигалев отказывается участвовать в убийстве, пусть даже по идейным соображениям.
Ставрогин Петра Семака, опустошенный, измученный хаосом чувств и мыслей, взлетов и падений, находящийся в плену изменчивых ощущений, доходящий до предела в познании добра и зла, вызывает сочувствие. Он ищет спасения в общении с отцом Тихоном, в любви женщин, в глазах людей, которые могли бы прочитать его исповедь. Но отец Тихон и влюбленные в него женщины, вызвавшие проблески света в его сознании, сами же и гасят их, погружая в еще большую темноту. В мире Достоевского Ставрогин обречен. Но он прошел слишком трудный путь, слишком много узнал о мире и о себе, слишком много выстрадал, чтобы исчезнуть навсегда. Опустошив себя до предела, многое изжил, достигнул последней черты, за которой падение уже невозможно. Хочется верить, что в другой жизни или в других мирах его ожидает преображение. Бесов бессмысленно просто осудить. Бесы не боятся осуждения, бесы боятся Света.
Выбор Петра Семака на главную роль в этом спектакле был очень мудрым решением Льва Додина, как ни парадоксально, именно потому, что актер и его герой слишком разные. С течением времени они прорастали друг в друга, что пошло на пользу Ставрогину, который стал вызывать сострадание. Великолепный, многогранный талант Петра Семака, сильного, темпераментного актера, умеющего увлечь зрителей, виртуозно использующего богатые природные качества, создающего выразительные, проникновенные, убедительные в своей внутренней ясности образы, всегда разные, неповторимо индивидуальные, имеет еще одно свойство. Сыгранные им роли надолго остаются в памяти. Его последний Астров вызвал чистую радость души, Ставрогин – интеллектуальную рефлексию.
Достоевский остро чувствовал проблемы изменяющегося общества, которое усложнялось, становясь более свободным, перерастая старые социальные конструкции и догмы. Хаотизация общества нашла отражение в «Бесах». Но его нервная, экзальтированная стилистика трудна для восприятия. Его герои подвержены эмоциональной пульсации, лишены внутренней гармонии, образы распадаются на части, и перестаешь понимать смысл происходящего. Какую же титаническую работу пришлось выполнить создателям спектакля, чтобы разобраться в хаосе и дисгармонии мира Достоевского! Каким огромным талантом и превосходным вкусом нужно обладать, чтобы превратить избыточную прозу Достоевского в восхитительный шедевр искусства!

Спектаклю уже 20 лет, и идет он все это время фактических без изменений в актерском составе - к сожалению, это видно. В первой части актеры явно экономят силы. Ставрогину (Петр Семак) неплохо было бы сбросить десяток лет и килограммов, Лиза и Дарья Павловна также уже вышли из возраста влюбленных в Ставрогина барышень. Только Лебядкин (блистательный Игорь Иванов) и Шатов (не менее блистательный Сергей Власов) смотрятся на 100% органично. Если удастся абстрагироваться от возраста - получите большое удовольствие и богатую пищу для ума. Я не смог, поэтому моя оценка - 4 балла.

Потрясающий, нестареющий спектакль, хотя ему уже 20 лет. Поистине Достоевский бессмертен, и Всё - Это про нас - вчерашних, сегодняшних, и, к сожалению, завтрашних. С одной стороны, это ужасно сознавать, что добро, всегда идёт об руку со злом, и бес есть в каждом из нас, и у каждого он свой. Но очень хочется верить в то, что добро всегда побеждает зло, хоть на какое -то время! Иначе, нас давно бы уже не было на земле... Огромное спасибо замечательным артистам за неповторимые переживания. Всем советую посмотреть этот спектакль, пока он ещё идёт на сцене легендарного МДТ.

На "Бесов" нужно сходить обязательно, даже если вы не интересуетесь театром. В Малом Драматическом уникальная, редкая постановка. Редкая не только для самого МДТ (один-два раза в год). В целом, это своего рода феномен: вы где-нибудь видели спектакль, по продолжительности не далеко отстоящий от стандартного восьмичасового рабочего дня?

В двенадцать часов дня начинается первое действие, последнее оканчивается вечером, в половине десятого. Есть два антракта, длящиеся по одному часу. О рабочем дне я заметил не зря: такой театральный марафон отнимает не меньше сил душевных и физических, чем трудовые будни.

О самом спектакле рассуждать обстоятельно не получается, ибо даже на четвертый после просмотра день мысли путаются, а изливать их получается лишь набросками - как художник делает взмахи своей кистью. Вот только картинка не складывается!

Дело вот в чем: представьте себе размышления о политике, этике, философии, религии, смешанные в одном флаконе - тут тебе и запутанный клубок противоречий в жизни отдельно взятого человека, и тут же частная жизнь эта показана ничтожно малой (а иногда и ничего не стоящей) в масштабах общечеловеческой Истории. И так как автор сего монументального труда Федор Михайлович, то, думаю, не сложно представить, какой глубины мысли посещают тебя после "бесовского" представления, какая тьма разверзается перед тобой, но какие яркие звезды при этом ее освещают.

Итак, коротко, тезисами, обрывками слов и мыслей о "Бесах" в МДТ.

- От монолога юродивой Марьи Лебядкиной (Татьяна Шестакова) уже в первые пятнадцать минут спектакля хочется плакать: жалко ребеночка, по ее собственным словам утопленного. А был ли ребеночек? Может, ребеночка-то никакого и не было? Татьяна Шестакова не высока ростом, одета во все черное и носит улыбку блаженную, такую, что содрогаешься от мысли: не сошла ли она с ума прямо на сцене от горя, которое переживает так, что не верить ей не получается. Наверное, так и должен играть настоящий актер. Душераздирающая сцена, наверное, лучшая в додинском спектакле: Марья Лебядкина проклинает Ставрогина (Анафема! Анафема! Анафема!). По спине мурашки бегут, и невольно хочется перекреститься.

- Лебядкин Иван Тимофеевич (Игорь Иванов), наверное, самый импозантный персонаж. В первую очередь благодаря игре Иванова. Невозможно оторваться от декламаций озорных стишков и язвительного юмора его героя.

- Удивительно красиво исполняет труппа театра церковные напевы. Не люблю православные храмы, но такое пение готов слушать вечно: не сцена театра перед тобой, а хоровые подмостки Певческой Капеллы! Не меньше!

- Ставрогин (Петр Семак) как-то... невзрачен что ли? Натура мечущаяся, разрывающаяся между дворянским благородством и простыми человеческими страстями и пороками, не может не привлекать внимание зрителя мало-мальски думающего, но чего-то не хватает в Семаке, и внимание рассеивается. Сложно, по всей видимости, разыгрывать такие противоречия в душе. Что-то подобное произошло бы, если бы актер взялся изображать, к примеру, Раскольникова. Представляю, как нелегко было бы играть сомневающегося "убивца". "Цель оправдывает средства"?

- Почему МДТ не ставит "Преступление и наказание"? Кажется, им это под силу. После "Бесов" не сомневаюсь в этом.

- Обязательно прочесть "Бесов". Каких бы мучений это не стоило :)

- Вспоминается одноименный фильм, который в 1992-м году снял Дмитрий Таланкин. "Полнометражные бесы" тогда не впечатлили.

- Необычные ощущения испытываешь в антрактах: в первом ты еще не оторван от современной действительности, но уже балансируешь на кончиках пальцев, во втором срываешься и, как воду в воронке, тебя засасывает безудержно в конец 19-го века.

Не удивительно: тайные общества, революционные проростки, религиозные искания, нравственно-этические мытарства, размышления о создании нового общества и об инструментах, которыми оно будет создаваться, заразительная идейность, глубочайшая рефлексия, свойственные людям тому времени - все это, сдобренное психологизмом Достоевского, отторгает напрочь современный мир с его бесполезной, никчемной суетой. Ничего и никого не хочется замечать, слушать, видеть.

Хочется всё и вся "препарировать" на манер великого писателя: он не только размышляет о призрачности человеческого бытия, он идет дальше - размышляет, куда приводят человека такие игры ума.

В конечном итоге, решено было отложить пока Федора Михайловича на полку и включить какой-нибудь старый, советский, музыкальный фильм для легкого времяпрепровождения. После таких театральных постановок требуется отдых.

P.S. За титанический труд актеры вознаграждены аплодисментами, не смолкающими пять минут. Такое уважение актер не может заработать, играя абы как. Такое восхищение зрителя не может быть поддельным!

Тяжело. И не потому что спектакль длится 12 часов, а просто потому что приходит снова осознание, как же могут пахать люди. Это наверное и правда вымирающий вид театра, потому что я не вижу здесь режиссера. Режиссер в хорошем смысле этого слова растворился в своем произведении. Само по себе явление – интересный актер, не прикрытый и не приправленный режиссерскими решениями – редкая личность в театре. А у Додина так интересно следить за человеком, что на остальное не обращаешь внимание., а если и обращаешь, то оформление и декорации настолько сливаются с атмосферой, что не замечаешь сценография ли добавляет атмосферы или актер заставляет оживать сценографию и будить воображение зрителя. Сцены ..я снова не верила, что они мизансценически выстроены.
Но вот я пишу эту рецензию уже не по совсем свежим следам и через призму времени анализируя свое состояние я понимаю, что «Бесы» очень долго доводили меня до понимая, до ощущения трагизма, до предчувствия некой беды, в масштабе страны/мира , а вот «Три сестры» длились не 12 часов, а мне было еще более не по себе после этого спектакля. Стоила ли 12часовая эпопея этого? На что вообще рассчитывает режиссер , ставя 12ти часовой спектакль? Если честно, не очень по душе мне атмосфера «дня театра с перерывами на МАКДОНАЛЬС и разговорами «что мы будем брать БИГМАК или Чизбургер. А потом проходит 30 минут и снова театр.12 часов погружения все же менее действенны нежели три. Потому что эти три часа ты сидишь ,затаив дыхание. Наверное самый запоминающийся такого рода спектакль, просмотренный на одном дыхании – это «1900й» Меньшикова. Мне казалось я жизнь прожила.
Но все же , если абстрагироваться (хоть и с большим трудом) от необходимости потреблять пищу в эти 12 часов, то можно очень на долго зависнуть. Я снова плакала в конце. Подобное состояние у меня будет еще в день просмотра «Стриптиза» Мрожека и «Моцарта и Сальери» Пушкина. Истерическое непонимание, как мы, ни черта не понимающие еще в жертвах ради искусства , будем жить во всем этом??Все же Додин – это был шок. Это планка, очертания которой мы, поднимая глаза, можем только смутно различить, поминутно сомневаясь , не обман ли зрения всё это.

With the beast inside

Когда говоришь, что провела в театре девять часов, неминуемо встречаешь полный удивления взгляд. Это же целый день! Целый день! Но этот целый день пролетает как миг. И в ту же секунду, когда кроваво-красная лестница исчезает, погружаясь в пепельные сумерки, возникает непреодолимое желание нажать на restart. И посмотреть все сначала. Потому что это – легенда, потому что это – на все времена.

В одном интервью Сергей Власов сказал замечательную вещь: “Пусть мы надеваем костюмы того времени, но мы играем про сейчас. Мы играем про живых”. И эта фраза вполне может претендовать на девиз Малого драматического театра. Не важно, какой спектакль стоит в афише: “Вишневый сад”, “Гамлет” или “Враг народа”. Они действительно играют “про сейчас”. Спектакль Бесы родился двадцать пять лет назад, в 1991 году, все мы помним, что происходило в нашей стране в это время. Я могу только догадываться, как страшно, жутко было смотреть тогда этот спектакль. Лихие девяностые миновали, но и сейчас легко представить себе таких вот Верховенских, которые говорят красиво и ловко манипулируют людьми. А ещё они только и делают, что лгут, лгут, лгут… и уводят за собой в темноту.

Смутное чувство тревоги возникает в тот самый момент, когда мы заходим из фойе в зрительный зал и видим сцену. Эдуард Степанович Кочергин создал невероятные, наполненные смыслом и эмоцией, философские декорации. Недаром говорили, что финал спектакля режиссер отдал художнику – его декорации становятся одним из главных действующих лиц постановки. Первое, что сразу же бросается в глаза – наклон планшета сцены. И ты словно видишь, как катятся по наклонной жизни героев, которых не пощадил Достоевский, не пощадит их и Додин. Финал предначертан еще до начала спектакля. В центре сцены - деревянная конструкция с косым краем. Она падает вниз, как гильотина, падает с глухим стуком, но в сцене смерти Лебядкиных этот звук становится громким, и очень страшным – казнь свершилась. Деревянные панели то складываются в крошечную коробочку, в которой существуют герои (как они там только помещаются??), то раздвигается на всю ширину сцены. Наклонные помосты, по которым словно из преисподней поднимаются герои, и спускаются туда же, в ощерившуюся пасть трюма сцены. Эти помосты опускаются и поднимаются и тянут за собой другие деревянные панели, и вся эта кинематическая цепь создает удивительное ощущение оживающей декорации, словно она совершенно самостоятельный живой организм. Но главное, пожалуй – красная лестница, появляющаяся в глубине сцены в самые напряженные моменты.

То, как играют здесь актеры, невозможно описать словами. Это такой запредельный уровень мастерства, что будь я молодой артисткой, ходила бы на каждый спектакль – учиться. Поэтому особенно приятно было видеть в зале ребят из Городского театра.

Петр Семак. Как же я рада, что он продолжает играть роль Ставрогина. Его герой, аристократ, авторитет, тот самый триггер, вызвавший обострение в и без того больном обществе. Ставрогин как падший ангел, он ломает судьбы, отнимает жизни. “Революционные пятерки можно крепко спаять общей виной и кровью”. Все. Участь Шатова предрешена. Так же, как предрешена участь Лебядкиных, Лизы, Кириллова – все они гибнут друг за другом, попадая в эпицентр смерча, созданного Ставрогиным.

Как играет Игорь Иванов! Его чтение стихов стоя на стуле просто маленький шедевр! “Жил на свете таррракан, таррракан из детства, а потом попал в стакан, полный мухоедства!”

Финальная сцена с Кирилловым – сгусток колоссального напряжения – когда зал, затаив дыхаение, наблюдает сначала за тем, как он пишет расписку (Ох, как же хотелось в тот момент, чтобы он отказался писать, чтобы произошла хотя бы такая маленькая месть за смерть Шатова), а затем все тот же зал отказывается верить в возможность самоубийства. Сергей Курышев настолько точно и достоверно передает сомнения героя, настолько заставляет нас ему сопереживать, что нам уже безразличен сюжет романа – так хочется верить в то, что Кириллов останется жить.

Но мой герой этой постановки – Иван Шатов в исполнении Сергея Власова. Не раз читала, что многие свои мысли Достоевский подарил именно ему. Он, как тень, незримо присутствует практически в каждой сцене спектакля. Замкнутый, немногословный, сумрачный. Он то молча наблюдает за происходящим, то как раненый зверь мечется туда-сюда по крохотному пятачку сцены. Как же он меняется с приездом жены, которая вот-вот “рОдит”, как загораются его глаза, появляется какая-то робость, трогательность.
- Кириллов!!! Кириллов!!!!! У тебя есть чай… и самовар?
- Чайник есть
- Ко мне жена приехала, нужен самовар!
- Ну раз жена, тогда, действительно, нужен самовар.
На первый взгляд может показаться, что сцена с родами вырывается из контекста, но на самом деле она просто необходима. Она рисует нам характеры Кириллова и Шатова лучше, чем любое другое действие. Показывает, насколько они оба наивные, неиспорченные, светлые люди, и до слез жаль их, хотя и понятно, что они давно обречены.

- Ну, где тут ваш уступ?
Хлопок. Страшный гулкий звук выстрела отражается от стен театра. Зал вздрагивает, слышится чей-то сдавленный вздох и все на несколько мгновений погружается в звенящую тишину. Эх, Шатов, совсем ты потерял осторожность от счастья…

Немного мне не хватило Верховенского. Здесь он – дрянь, мелкая гнида. А я никогда не считала Верховенского дрянью, в том смысле, что он гораздо страшнее. Сцена с цыпленком могла бы стать одной из самых жутких. Этот запах вареного мяса, который сводит с ума изголодавшихся зрителей… Когда Верховенский жадно глотает куски курятины, создается впечатление, что это Кириллова он ест прямо на наших глазах. Но мороза по коже не получилось, не хватило демоничности, скрытого стержня, который бы объяснил, как удалось Верховенскому уговорить столько людей пойти на крайнее преступление. Хотя, если задуматься, что такие вот ничтожные типы ломают судьбы стольких людей, становится еще страшнее.
“Мы играем про сейчас”..