Спектакль

Baralgin

по-моему когда пишешь про БАРАЛГИН главное не писать о чем он.
о чем он?*
обо всем. и ни-о-чем

________________________________________________________________________
поход в современный театр похож на поход к современному врачу
ты вполне допускаешь что врач может облажаться
но все же
слепо
ему доверяешь
не имеет смысла писать про сюжет - в этом плане современный театр классичен и рассматривает ежедневные глубоко-нарощенные проблемы

задача зрителя сведена до минимума: [просто быть и наблюдать]
зрителю не навязывают смысла - к которому часто подвязаны реплики героев.
Gabria не использует текста, но зато по полной эксплуатирует звук и свет, ткани и тело, запах и фактуру.

театр пластической скорби. не сколько чувствовать через свое тело его боль. сколько сопережевать всем телом. глазами руками и кожей.
зачем писать тысячи статей о чем когда так притягательнее и надежнее посмотреть самому. чтобы потом на прокуренной кухне друзей на вопрос " а ты видел баралгин?" улыбнуться и кивнуть в ответ.

у каждого из нас есть свой БАРАЛГИН: белый и грязный, нужный и необходимый наверное поэтому спектакль GABRIA THEATRE столь популярен.
у каждого есть свой BARALGIN но не каждый готов вытащить его из шкафа...

Петербургский Baralgin впервые привезли на московские подмостки. Прежде камерный спектакль, рассчитанный на небольшие дружественные залы, был представлен широкой публике на сцене Театрального центра на Страстном. Рома Габриа, создатель и один из исполнителей с успехом доказал, что Baralgin – живое и самостоятельное, способно существовать в любых обстоятельствах. Размах сценической площадки и зал на триста с лишним мест не сломали структуры происходящего, не исказили его суть, все осталось также: нежно, нервно, импульсивно и очень лично. Кажется, теперь ничто и никто не в силах вмешаться в визуализацию рефлексии, в публичную изоляцию человека на сцене.

Только его/только мое

Его боль чувствует каждый, кто с открытым сердцем входит в темный зал. Матрасик, а на нем, свернувшись калачиком, лежит человек. Становится безразлично, кто он, когда нет сил бороться с нерастраченной нежностью. Зритель не привык к такому театру. Здесь нет места пропыленным временем, трогательно-классическим костюмам, исходящим паром софитов кулисам, текстовым репризам, суфлерам и поставленным до наигрыша жестам… здесь вообще нет слов. Пространство, время, движение, человек. Человек, но не герой. Звук, всполохи цвета, крик тишины. Он борется с собственным сознанием.
Ночь в его квартире. Шум не просто не дает спать, причиняет физическую боль. Дрель визжит, душераздирающие вопли. Его бессонница. Едва ли можно обрести желанную тишину в теплящемся огоньке сигареты. Мимо с грохотом прошмыгнул чайник. Он в легком замешательстве, вздрогнул, пробрал озноб неожиданности. Как безрадостно неприветлив дверной проем собственной квартиры. Я по эту сторону, значит, внутри. Он там, за тряпично-резиновым контуром двери. А, может быть, это и не дверь вовсе, а мутное зеркало, и я смотрю в свои собственные глаза? Кажется, он растерян не меньше моего. Нас разделяют пух и несколько полосочек, прочерченных на старой, посеревшей от времени и притирок ткани матраса. Но вот и он пошел на взлет. Протянул руки и поймал, матрас и не думал оказывать сопротивление. Он тянется ко мне сквозь единственную преграду, разделяющую нас. Я протяну ему свою ладонь через красноватую темноту сцены, пока звучит этот матрас-реквием… Холод бьет током. Белое существо, рожденное воспаленным воображением, рвет нашу невидимую связь. Я не успела вытащить его из нестабильного пространства, теперь моя рефлексия воплощается в его танце с собственной агрессивной до забавного фантазией. Он проснется с утра, и все пройдет. Кроме моей/его боли, отстукивающей барабанными палочками бит в раскрашенной тишине. Я прижму к себе плюшевого мишку из чужого детства и буду высматривать пеликанов, а окна моей многоэтажки подрагивают из-за шумовой вибрации, остающейся после пролетающих самолетов. Мы отражаем друг друга. Он выйдет в дверь, посмотрев им/нам в глаза. Они ждут и желают его голос, но тишина ожидания многоречивее десятков слов. Остается его сомневающаяся улыбка, таящая в оставленном и опустевшем пространстве.
Я сохраню ее в баночке из-под баралгина. Это мое обезболивающее…

Baralgin это не лекарство, это естественный катализатор духовно-мыслительных процессов. Визуальная рефлексия – воздействие на оголенные болевые рецепторы. Танец состояния-настроения конкретного человека. Спектакль в изменчивой, текучей форме, изменяющей свои очертания соответственно бесконечному осмыслению собственного положения в сценическом пространстве. Каждая вариация является последствием новой попытки разобраться в себе. Только ли ему это действительно нужно, или же боль мешает спать любому/каждому?..

Часы шипят и кашляют, отвечая истерическому стону рвущихся гитарных струн. «Время – война с числами, которую мы проиграли». Он борется с окружающим миром и выходит в центр циферблата. Он открывает свою субъективную реальность, чтобы каждый хоть на минуту попытался изолироваться. Бесконечность причин и мотивов, но один неизменный эффект. Средство для раздражения. И не существует более совершенного и нежного депрессанта. Лечение наоборот. Слова постепенно теряют свой смысл и вызывают ментальную усталость. Поэтому слов нет. Но существует он в темной коробке сцены, наедине с ними/нами. И ему НЕ ВСЕ РАВНО.

Сюжет: на сцене лежит главный герой в сотоянии тяжелого похмелья из серии "все кошки как кошки, а эта как слон", потом герой встает, идет лечиться и мы видим, что это не похмелье, а просто "отходняк". Вид наркотика я затруднилась определить. Герой очевидным образом стоял со шприцом, но после принятия дозы у него начались галлюцинации, что для героина нехарактерно. Так что оставим вопрос о виде наркотика специалистам либо любителям.
Галлюцинации у героя прикольные. По крайней мере человек паук в женском платье двигался очень пластично, и смотреть на него было одно удовольствие, собственно, он единственный, кто мне понравился в спектакле. Кроме человека-паука, который вначале избил героя, а потом с ним подружился, героя преследовал и избивал злобный дед мороз, а в промежутках между этими полными глубокого смысла действиями и переживаниями, на него бросались телефоны. Но действие дозы проходит и вот вновь начинается отходняк. Вечный круг бытия as it is.
Но вдруг - случилось чудо. Мужчина, появившийся ещё в в начале спектакля в роли жужжажего дрелью соседа (тут кстати абсолютно гениально обыгрывается известная народная мудрость, что тот, кто делает ремонт по утрам - представитель нетрадиционной сексуальной ориентации) и даже внешне напоминающий известного фрезировщика нетрадиционной ориентации влюбился в нашего героя и стал пытаться завоевать его сердце появляясь то в виде клерка, то в виде милиционера, и разыгрывая в этих образах различные сценки, в чем ещё острее прявлялось его сходство с Иваном Дулиным.
Он, увидев, что герой сделал с трогательным подарком - тортиком и медвежонком (я не буду пересказывать) понял что происходит, но не отверг Рому, а взял на ручки и унес за сцену. Герой пытался вырываться и дергаться, находясь в жесткой алкогольной интоксикации, но сильные руки и терпеливая нежность спасителя сделали свое дело. Рома успокоился и больше на сцене не появлялся. Видимо вылечился. В пользу этого же предположения говорит и конец спектакля, где грустный женщина-паук, потеряв друга, печально бродит по сцене. Но глюки Роме больше не нужны. Он вылечился! И в этом главное торжество любви!!!!!!

А саундтрек хороший. Очень рекомендую

BARALGIN - это компиляция накопленного опыта и встреч с одной стороны, и выплеском личных эмоций с другой. Ведь осознанно или не осознанно театр вслед за литературным дискурсом идет к пути уничтожения автора. От архаического театра Софокла, через Сада и Туфанова, к АХЕ и Gabria theatre. Отказ от внятного сюжета и очередная попытка формализации театра представляется Нам, истинным реалистам, а значит и метафизикам, необходимым.

Люди Театра знают, что сегодняшний спектакль не может быть таким как вчера, другими словами – бодрствование не может быть статичным. Или же, выражаясь уже на третьем языке, в театральном смысле, мы нуждаемся в реставрации архаического театра с его доминирующим ходом. Эти насущные тезисы мы считаем необходимым реализовать и реализовывать. Насильственно или нет. Какая Нам разница?…

В соответствии с известной формулой Ницше, ускользающий от интерпретации герой, перемещается по сцене в рваных штанах и дергается точно канатоходец. Сверхчеловек двадцать первого… Если баралгин лекарство от боли, выпишем мы это лекарство не каждому… Слева из тьмы, достаточно скромной, чтобы о ней не умолчать, сцены Антресолей выплывает бледное, опрокинутое лицо человека без имени. И снова ниоткуда. Любому питерскому маргиналу известна его повадка. И если это не профиль Раскольникова, то уж, по любому, анфас моего соседа по двору, что одевается точно также. Намеренный уход от “открытого” Айсидоровского танца в “переминание”, “балансировку” над ницшевой бездной бессознательного, может испугать рафинированного театрала. Но для Нас это практически знакомый. Слева, конечно же, слева, выползает мииковский голем в бинтах и обязательной кровью под ними… Танец насекомого из твоей головы в бледном свете скользящего прожектора. Отрицание традиций не есть ли ее истинное продолжение? Упомянутое уже «переминание» не есть ли внутреннее напряжение, которое всегда сопутствует истинной пластике… Суверенный порядок Романа Габриа не соответствующий как классической, так и модернистской школе… Не соответствующий вообще никаким школам… Тем временем пошлость со своими сковородками и чудесами, тортиками и типами «в троечках», или в тельняшке уже окружают «человека ниоткуда», впрочем как и нас… Обхаживают его… чтоб еще больше унизить – «Весь выигрыш, поставивший на слово, я проиграю…» И вот во тьме подвала, хотелось сказать мне, но это антресоль, снова антигерой Рома, уходящий в финале как и все мы – В НИКУДА.