Бернард Шоу определил эту где-то переломную, одну из самых пессимистических своих пьес как «фантазию в русском стиле на английские темы». В предисловии автор вспоминает русских драматургов Чехова и Толстого, из наследия которых между делом складывает он тот самый загадочный «русский стиль». Заявка сама по себе крайне рискованная – все равно, что наскоро соорудить «английский» стиль из Байрона, Шоу и Уайльда.
Вероятно, все же не «стиль» как таковой, авторские приемы, абсолютно разные у Толстого и Чехова, а «темы», мотивы угасания прошлой старой жизни, тревожащие английского драматурга на пороге Первой мировой войны, находят созвучие в русской драме.
Евгений Каменькович, выбравший «Дом, где разбиваются сердца» для постановки в «Мастерской П.Фоменко» увидел и рассказал эту историю вне «злобы дня». Подзаголовок Шоу опущен в программке.
Но не только во вневременной интерпретации оригинален режиссерский подход.
Драматург сравнивает своих героев с сестрами Прозоровыми, с Раневской: «Такие же милые люди, та же крайняя пустота». Сравнивает, несмотря на изящную британскую иронию, с горечью, зло, обличительно. Именно на английскую праздную и равнодушную интеллигенцию автор возлагает ответственность за рушащийся мир, загнивающую староевропейскую цивилизацию.
Пьеса Шоу показывает странную жизнь странных людей в доме отставного шкипера, капитана Шотовера, где все не по правилам. Здесь англичане носят арабские наряды, обедают чаем с яблоками, а любопытство естествоиспытателя в романтических перипетиях сильнее мещанской супружеской ревности. В этом доме сталкиваются два мира и, столкнувшись, неприглядно оттеняют друг друга. Ушлый капиталист, представитель нового времени делец Менген обнажает как расслабленность и легкомыслие образа жизни прекрасных дочерей шкипера, так и собственную душевную ущербность.
Сам же почтенный капитан давно сошел с капитанского мостика, отпустил штурвал, дабы беспрепятственно стремиться к «седьмой степени самосозерцания» и спрятаться от неприятных ему гостей и разговоров за маской выжившего из ума старика.
В этом доме все иллюзорно: выдуманные тигры Гектора-Дарнли, дутая зажиточность жениха Менгена, вор-манипулятор, разбитые сердца. Герои порхают от фантазии к иллюзии. Для Шоу все это - показатель разрушительности такого образа жизни и мысли. Это мило, но это «сладость гниющего плода».
Постановка в театре П.Фоменко смягчает социальные акценты, выводя на передний план томление и игру – фантазийную и пагубную, изощренную и бесконечную, и, конечно, бесстыдно красивую, как дочери капитана Шотовера. Евгений Каменькович, особенно верно чувствуя звучание этого актерского ансамбля, поставил пьесу в лучших традициях «легкого дыхания» Мастерской. Известно даже, что в процессе постановки режиссер рассматривал идею делать этот спектакль «совсем про себя».
Его дом-корабль не плывет на верную смерть, подобно Титанику. Капитан сменил бинокль на шее на более совершенный оптический прибор - фляжку, а команда слишком занята собой, чтобы увидеть приближающийся айсберг. Да и существует ли опасность, если никому нет до нее дела?
Еще один аргумент-аналогия в пользу органичности пьесы Шоу для этого театра – абсолютное и исторически сложившееся господство прекрасных дам. Как Ариадна и Гесиона управляют легко, но цепко своими и не вполне мужчинами, шутя обращая их то в воинов, то в комнатных собачек, так и в театре Фоменко главенство всегда принадлежало актрисам.
Да и игра в возраст, игра с возрастами здесь тоже не внове. Оба поколения «фоменок» со студенческих спектаклей привыкли обходиться «молодыми» силами для воплощения характеров всех возрастов, при этом всегда с долей легкой условности. Условностью оборачивается возраст и в доме-корабле – при таком то кипении страстей об этой досадной мелочи и не вспомнишь.
На роли чуждых настроению этого дома – «Наполеона промышленности» Менгена, его невесты, юной Элли, готовой бежать поначалу, не повидавшись с хозяевами, и вора Каменькович взял «самого нетеатрального» актера Мастерской Максима Литовченко, выпускницу МХАТа Наталью Мартынову и Анатолия Горячева, пришедшего в театр Фоменко только в 2001 году. Вот и получилось, что подлинными обитателями дома стали самые настоящие, коренные, рафинированные «фоменки».
В постановке Каменьковича не чувствуется той острой болезненной озабоченности Шоу, здесь нет драмы краха цивилизации. Самоирония персонажей звучит располагающе и мило, совсем не страшно пророчески. Философские беседы Элли с почтенным Шотовером, которые ведутся на верхней палубе выстроенного сценографом Владимиром Максимовым судна, над всей любовной кутерьмой, самолюбованием, флиртом и изысканной болтовней – не менторский манифест автора, не мольба к английскому обществу опомниться. Капитан Шотовер подводит итоги жизни, немного философствует, немного наставляет, немного дает себя пленить юной гостье. Он слишком принадлежит этому дому, чтобы трезво и безжалостно резонерствовать.
Безобидные интриги, любовные перипетии не прекращаются здесь ни на минуту. За окнами, в саду, в задней части сцены мы видим, как Рэндл кружит в танце Гесиону, Гесиона выгуливает Менгена, Ариадна увлекает за собой Гектора, пока основное действие развивается на авансцене.
Лишь легким напоминанием о шаткости благополучия в военное время, о сиюминутности тягучей безмятежности служит плотный покров из пробок, которые некому убрать. Решение с полом, усыпанным пробками была подсказана создателям спектакля самим Петром Наумовичем Фоменко - он говорил о необходимом ощущении «зыбкости».
Купающийся в расслабленной обстановке праздности Дома и привыкший к ней Гектор особенно рельефен в исполнении Ильи Любимова. Неудивительно, вычурные позы, усы-канделябры и бархатный, ироничный баритон, созданный будто специально для декламации едких афоризмов ирландского Мефистофеля.
Каменькович, вслед за Шотовером, противопоставляя «деньги, комфорт и жестокий здравый смысл» «романтике, чувствам» игре, самоиронично склоняется к последним.
Возможно, корабль капитана Шотовера и идет ко дну, так же, как летят щепки от Вишневого сада. Но корабль этот назван «Dauntless» («Неустрашимый»), а у Каменьковича на палубе танцуют мамбу Дина Мартина, а потому никто этого не замечает, и дела никому нет. Ведь умение жить играючи – это еще не причина для гибели цивилизации. И, в конечном счете, и воздушные тревоги, и налет «цепеллинов», и смерть двух самых неуместных героев оказываются не более реальными, чем седая пакля, торчащая из-под фуражки капитана Шотовера.
