Расписание фильма в Москве, 4 июля

Бег

Советская цензура дала искусству ничуть не меньше, чем царская. Вырастить новых Пушкиных у нее не получилось, но с учетом массового характера советской творческой интеллигенции вкладу цензоров в развитие художественного символизма (как метода) можно было бы поставить памятник. Например в виде башни – из книг или из коробок для кинопленки. Если перемножить их труды на труды авторов, получится монументальная цифра. Количество зашифрованных авторами аллегорий, метафор и аллюзий (вместо прямого, а значит слабого в художественном смысле, указания пальцем) на запрещенные реалии неминуемо перешло в качество. Если мы посмотрим «Бег» режиссеров Алова и Наумова, мы не увидим здесь ни одной секунды действия, которая была бы недостойна настоящих художников важнейшего из искусств. Главное – не светить особо красных командиров, чтобы у апологетов строя не возникло желания показать режиссерам, как надо на самом деле любить революцию. А демонстрировать творческий поиск персонажей, пусть отрицательных, пусть с крайне печальной коннотацией и известным концом, это все равно что демонстрировать свой собственный творческий поиск. Советская интеллигенция очень хорошо чувствовала и понимала дореволюционную, а цензоры, в общем-то, никогда не были против, чтобы кто-нибудь кого-нибудь хорошо понимал.

«Бег» при всех его художественных достоинствах вовсе не фильм. Это – бесконечно долгий, рваный, изматывающий трейлер о муравьиных тропах потерянных людей. Но другим он и не может быть, ведь наш исход не заканчивается.

Режиссеры советского периода способны были создавать глубокие по содержанию фильмы, а актеры обладали такой силой таланта, что предоставляли режиссерам совершенно особый выбор – на одном из смысловых уровней этой глубины. Персонаж – это качественное состояние, а актер – чистая, вне качеств, энергия, которую зритель впитывает телом. Однако есть третья составляющая энергетического потока, идущего от актера к зрителю, в которой проявляется способ, которым актер «берет» свою роль. Рядовые исполнители дают в этом отношении очень слабый сигнал, а вот талант актеров первой величины вспыхивает и горит очень ярко. Евстигнеев – гений импровизации, Ульянов держит своим крепким телом рекордную концентрацию чувства, Баталов являет мощнейший актерский интеллект, Дворжецкий уходит в глубины бессознательного и тащит оттуда наружу все, что прикажет режиссер: от психоза до любви к абстрактному архетипу родины. Мы должны понимать, что каждая такая раскрытая сила – это распахнутый портал для открытия соответствующих способностей в себе. Режиссер, приглашая суперактера на роль, должен помнить об этом. Способ игры раскрывается только при правильном выборе персонажа. Алов и Наумов заменили Дворжецкого на Баталова в роли Голубкова. Конечно, они это сделали не потому, что Дворжецкий с нею бы не справился. Просто «портал» Дворжецкого раскрывался в роли Хлудова, а значит, на роль Голубкова нужно было искать актера с другим «порталом». Выбор «портала» для персонажа – и есть тот особый выбор, который приходит к режиссеру, имеющему доступ к великим актерам.

«Бег» – фундаментальная работа сознания, сложнейшее блюдо с использованием всех основных технологий киношной кухни. Сейчас таких уже не делают. Ощущение прежде всего – от бесконечности вложенных ингредиентов, но не когда разбегаются глаза, а когда плотность продукта оставляет только одно, последнее, ощущение – сытости. Этим фильмом можно наесться впрок, утолить голод по умному кинематографу. Куски времени, природы, истории, судеб, отношений, покинутых домов и разрушенных воздушных замков, боли, терпения и сердца, преданности, неравенства, быта и голи, битв внешних и внутренних, любви порывистой, ровной, отчаянной и ненастоящей, и целиком – глаза, глаза, глаза, и за каждыми – жизнь в девяти мирах. Все уместилось без остатка.

Если вы позаимствовали у великого писателя персонажей для своего фильма, возможно, вам придется объясниться. Он же не готовил их к появлению на экране, а только нашептывал ими свой мир. Люська Корсакова в форме ординарца в жизни была похожа на складного мальчишку, а не на ладного мужичка, и линия губ у нее была другая. А если б были такие губы, кто знает, какие слова выходили бы тогда из-под ее языка. Фраза «Прощай, Гриша» невыразимо точнее, когда соединяется с воображением М.А.Б., а не с живой актрисой Харьковского драматического театра. У писателя ведь нет ничего, кроме речи – своей и своих персонажей, а режиссер поставлен на полное довольствие: исполнительницы отдают ему чарующие глаза и полное тело, природа – краски, воздух – тени, солнце – свет. Все это отвлекает режиссера от поиска правды. И искать он будет не того, кого видел писатель, а из тех, кто выбрал профессию киноактера. Всегда можно проявить больше внимания к прошлому, чтобы, не дай бог, автор в гробу не перевернулся при очередном показе экранизации по центральному телевидению. Ведь кто знает, может, судьба уготовит вам к тому времени рядом лежать. Хотя бы просто, пока живы, от всей души извиниться за самоуправство и свечку поставить за упокой.