Фильм

Варьете

Есть немало произведений о любви, ревности, измене и мести. Немало фильмов и книг и о пресловутом маленьком человеке, у которого было маленькое, но очень большое счастье, а потом это счастье в раз у него отобрали, и он сломался. Прекрасные фильмы о суках и фам фаталь. Книги о природе этого слепого чувства, которое может быть таким трогательным и нежным, когда оно равно «любить», и может валить быка на своем пути, когда любимый человек тебя больше не любит. Это все равно необъяснимо. Обо всем об этом уж последние-то тысячи лет замечательно писали и философы, и писатели, и христианские богословы, пытающиеся как-то вместить в божественного человека эту величину, эту эмоциональную кошку Шредингера, у которой положительная величина в какую-то секунду обращается в отрицательную. У них, надо признаться, этого тоже не получилось. И «Варьете» не претендует даже близко на какие-то объяснения, выводы, трактовки. Фабульно это обычная сентиментальная история о любви, ревности, измене и мести, каких миллион на этом свете – как в искусстве, так и в жизни. Бульварное чтиво. Но, кажется, впервые нам так близко показали что-то, с чем вообще художники предпочитают не связываться. Человека, который да, поломался в одну секунду. Но он не в эту секунду совершил отелловское, и не до. После. И это-то самое невыносимое. Он не рвет и не мечет. Его ярость, бешенство, страсть – мне кажется, примерно равны нулю. Просто где-то внутри его сердца поломалось колесико. И он превратился в машину. И он страшен. Страшнее Отелло и Макбета вместе взятых. Это что-то пост-человеческое, но почему-то именно поэтому особенно разрывается сердце, глядя на него. Герой Эмиля Яннингса по имени Босс не ходит. Он тащится. Его даже скорее тащит какой-то крохотный импульс за собой, а с ним и зрителя: зрителя эта машина бросает как мешок себе на плечи, и несет, невзирая на его «нет, я не хочу на это смотреть». Это Франкенштейн, живой Франкенштейн, и одновременно нечто совсем-совсем мертвое. Из него вынули жизнь. Эта туша, которая странным образом еще перемещается, координирует свои действия, шаги, поступки. На автопилоте. По инерции – то есть, вот-вот он, наконец, свалится на землю, но пока нет, пока он еще ходит, ему надо кое-что сделать, а вот потом….Это то самое нулевое чувство. Здесь уже нет страсти, любви, нежности, трогательно-придыхательного обожания. Но нет и ярости. Я на самом деле протестую против другого названия фильма, «Ревность», именно поэтому. Герой Яннингса он как вода, в которую бросили камень. Сначала, конечно, брызги, круги во все стороны, сейчас пойдет волна и ка-а-ак накроет, а потом уже смотришь: тихо, зеркало, ничего нет.

Это если и состояние аффекта, то какое-то кататоническое, что ли. Не человек, а его тень вершит за него праведный суд, и праведный гнев испытывает тень же. Смотреть, как этот акробат, мужик, что еще пару минут назад смеялся, и верил в свое счастье, любил и – в его видении – был любимым – смотреть, как он передвигает ноги… Как он смотрит в зеркало….Вынужденно исполняет трюки на трапеции. Как он смотрит на смеющуюся пару любовников – фокус камеры расплывается, как если бы он плакал….Это зрелище, лишенное, казалось бы, каких-то бы то ни было чувств, не говоря страстей, оглушает, честно говоря. Вот все эти литературные описания «я не помнил, куда я пошел, �