Не брат ты мне

С боем вырвавшись из‑под контроля мамы-учительницы, студент филфака Илья Горюнов (Александр Петров) мчит на электричке из Лобни в московский клуб «Рай», но попадает прямиком в системный ад. Генеральский сын из госнаркоконтроля Петр Хазин (Иван Янковский) устраивает рейд на вечеринке, где Горюнов заступается за свою девушку, из‑за чего нашему горе-герою подбрасывают наркотики, чтобы тот «научился уму-разуму». Студент отправляется на семь лет в колонию. Почему сотрудник ФСКН поступил именно так? «Потому что может», — сформулирует кредо Хазина вышедший из тюрьмы Горюнов, еще не зная, что им придется поменяться местами. Но для этого герою Петрова придется совершить реальное преступление, а еще фактически спуститься в подземное царство и метафорически закрыть за собой крышку гроба, чтобы стать бесплотным призраком, сжимающим в руках чужую жизнь, — читай, смартфон.

Поскольку традиция русской драмы о герое-убийце устроена так, что в литературе потяни за любой волосок — покажется борода Достоевского, а в русском кино — потяни за любую нитку и вытянешь свитер Данилы Багрова, то давайте сразу расквитаемся с этими двумя главными аллюзиями. Горюнов — действительно в какой‑то степени современный Раскольников, несчастный студент, который заглянул по ту сторону закона и увяз в простыне мыслей (сообщений). Так же тематически с поправками на современность фильм заигрывает с «Двойником» и «Бесами», чей герой-демон выдает себя за оборотня в погонах, а в конце вполне может обернуться ангелом-хранителем. Факультативно можно еще подумать, с кем из «Братьев Карамазовых» соотносятся герои Петрова и Янковского, но очевидно, что для актеров чуть важнее другие «Братья» — балабановские. Видя отстреливающегося Петрова в вязаном свитере, безусловно, сложно не подумать о преемственности с персонажем Бодрова.

Но чем мерить, чья рубашка (или свитер) ближе к телу, забавнее отметить, как в прокате «Текст» внезапно устроил перекличку с фильмом о другом мамкином бунтаре — с «Джокером». Его герой тоже изгой с исчирканными листами бумаги и пистолетом, добирается до столицы на электричке, импульсивно совершает убийство, так же символично спускаясь вниз — в подземку, и получает шанс на перерождение, только став другой личностью. Можно еще заметить, что герой Янковского первым делом называет Горюнова клоуном («Что ты мне сделаешь? Потому что ты клоун»). Только если у Джокера главная сцена находится по ту сторону телеэкрана, то Горюнов вещает с экрана айфона.

Но все это уже было не раз подмечено в других рецензиях, а сам режиссер Клим Шипенко кокетливо объяснил, что, видимо, они с Тоддом Филлипсом уловили одни и те же идеи, витающие в воздухе (обоих принято считать режиссерами-ремесленниками). Но вот в чем русский Илья точно не совпадает с Джокером, так это в зрительском отклике: как никто никогда не спасет героя Петрова и не сделает его символом бунта, так и сам фильм «Текст» вдруг оказался не таким уж необходимым для посетителей кинотеатров, несмотря на присутствие самого кассового актера Петрова, лобби прокатчика и явных претензий на народное высказывание. Фильм собирает крайне неуверенно на первой неделе. Интересно разобраться почему.

—

Традиционное недоверие к российскому кино, в частности, к серьезному и не развлекательному. Хотя это одна из редких убедительных работ на стыке актуальности, реализма, радикальности и глянцевости. В общем, всего того, что в прошлом году не удалось сделать в «Селфи» Николая Хомерики.

—

Убежденность в том, что экранизации — это плохо, неинтересно и чаще всего хуже книги. Даже если (особенно если) в них участвуют сами авторы, как в «Тексте» Дмитрий Глуховский лично выступил автором сценария по мотивам своего романа.

—

Общая усталость от Александра Петрова, хотя объективно это одно из его лучших исполнений, правильно дирижирующее все регистры актера. Но трудно чем‑то удивить или зацепить, когда преследуешь зрителя со всех экранов, — к тому же на фоне недавнего провала «Героя» и какой‑то общей разочарованности от экранных образов (уход из «Гоголя» и «Полицейского с Рублевки»).

—

Слишком легко все свалить на несопоставимость рекламных бюджетов и масштабов российского фильма и гиганта DC, но, допустим, тот же «Брат» стал хитом вообще в период вымершего проката, так что причина лежит явно в другой плоскости. Возможно, на пресловутом пересечении России, айфона и шансона. Айфон в кадре точно есть, наличие формулы русского шансона также несомненно: как в песнях блатняка, в «Тексте» есть отсидевший лирический герой, ментовской беспредел, а все женщины делятся на три категории: та, что не дождалась (Софья Озерова), та, что ждет и рассказывает сказки Шахерезады о мире за пределами темницы (Кристина Асмус и Соня Карпунина), а также святой образ матери. Эту же традицию пацанского шансонье невыносимо подчеркивает трек Басты в финальных титрах. При этом внутри фильма великолепный саунд-дизайн, напоминающий Трента Резнора в финчеровских фильмах.

Эта же двойственность чувствуется и в режиссуре фильма. То «Текст» с его символизмом и пакетами с надписью «Русь» выглядит как приключения Петрова в фильмах Звягинцева, то Шипенко вспоминает свою любовь к Финчеру и делает все гораздо проще и красивее. С одной стороны, это интересно сделано: документальная попытка сыграть в здесь и сейчас, шатающаяся камера в одноплановых сценах в самые стрессовые моменты для героя. Но с другой — зритель может начать испытывать тошноту на таких стилистических качелях, не понимая, на каком кино он оказался. Не то чтобы это плохо с кинематографической точки зрения, но требует времени на привыкание, вызывает вопросы, что и сказывается на сиюминутных показателях фильма. Грубо говоря, чтобы не использовать засоренные слова про «авторское и зрительское кино», переформулируем возможное недоумение россиян так: это четкий или нечеткий фильм?

Фильм выходит в период протестных настроений, сразу после истории с Иваном Голуновым, чье дело по иронии судьбы рифмуется с зачином «Текста». Прямо во время проката идут суды, где людей сажают по другим сомнительным обвинениям. Недовольства дошли до актерского цеха, в акции солидарности против произвола участвовали сами артисты из «Текста». Клим Шипенко по совпадению вообще учился в одном классе с Голуновым, а теперь снял кино про Горюнова. Поэтому финальные выстрелы и выкрики героя Петрова в адрес полицейского оцепления должны были вкупе со всеми обстоятельствами произвести эффект разорвавшейся бомбы. Но они приводят скорее к оглушительной тишине. Как будто одни не хотят слышать, а другие не готовы реагировать. Возможно, фильм показывает, что из‑за общего ощущения разрушающейся реальности стране уже не нужен такой герой нашего времени, как в «Брате». Хотя, казалось бы, сюжетно мало что изменилось, просто девушки не ездят на трамваях, а больше по Мальдивам, а банда кавказцев переехала с рынка в отель с видом на Лубянку. Но в отличие от вселенной Балабанова, в мире «Текста» герой остается ненужным, потому что некого спасать, да и самому уже не спастись. Единственный выход — успокоиться в раю (в кавычках или без кавычек) или уехать в мифическую Колумбию из сериала «Нарко», который герой даже не смотрел.

Именно эта мысль о ненужности героя в обществе, в котором все уже привыкли, что не на кого положиться, в «Тексте» кажется ценнее и актуальнее, чем далеко не передовая идея о телефоне как медиуме худших вещей в человеке (включите «Черное зеркало» или «Раны» на Netflix). Гораздо интереснее, как в фильме при помощи того же смартфона нам дают заглянуть во внутренний мир представителя полицейского государства, чья душа обычно всегда спрятана за кордонами и колючей проволокой. Тем обиднее, что живая речь героев в прокате под грифом «18+» все равно кастрируется из‑за мата. Вместе с героем Петрова мы видим языковые подробности общения Хазина с мамой, папой, девушкой, боссом (видеопривет Виталия Хаева из другого знакового матерного фильма — «Изображая жертву»). Даже узнаем, что в какой‑то момент Хазин жалел, что посадил Горюнова. Но система быстро съела его совесть, так же как и Горюнов в конечном счете не может вырваться из этой круговой поруки. Ввязавшись в сделку и полагаясь на взятку для поддельного паспорта, где ему меняют фамилию на Горенов (от слова «горе»), он уже внутри системы, превращающей человека в текст.

Ведь приговоры в суде — по сути, тоже лишь буквы на бумаге, которые лишают тебя семи лет жизни. Неслучайно в фильме открывающий титр «Текст» заменяет годы в тюрьме, а также предваряет еще один повторяющийся монтажный прием: речь идет вперед изображения, как бы перекрывая его внахлест. Прием достигает апогея в финале, когда вся развязка происходит под повторяющийся диалог с матерью из начала фильма, тем самым закольцовывая идею жизни как нагромождения текстов. Вот и вы прочитали еще один, который наверняка тоже мало что изменит.