В новом подмастерье (Маринн), поступившем в мастерскую для несовершеннолетних преступников прямо из-за решетки, плотник Оливье (Гурме) узнал убийцу своего сына, погибшего при ограблении пять лет назад. Не подозревающий, что его тайна раскрыта, мальчик тянется к учителю. А тому приходится жить, не зная, что делать со своей тайной.

На этом сюжет заканчивается. И начинается собственно кино. Одно из самых последовательных, какие кому-либо когда-либо доводилось видеть. Братья Дарденн, три года назад учудившие с Дэвидом Кроненбергом переполох в Каннах, приняв из его рук "Золотую пальмовую ветвь" за маргинальную "Розетту", в новом фильме делают все, чтобы остаться верными себе. И в среде (ничего кроме пролетарской фактуры их не интересует), и в методе. Сведя выразительные средства к минимуму при помощи легкой ручной камеры, которая ни секунды не стоит на месте, держит дистанцию метра в полтора и плевать хотела на живописные композиции; полностью убрав со звуковой дорожки (и из мира) музыку; ограничив цветовую гамму застиранными заводскими тонами, синим, серым, красным, они занимаются одним - чистым наблюдением, тем, что у многих аскетов во все времена ассоциировалось с настоящим кино. Человек зажимает в тисках доску, отмеряет расстояние, забивает гвоздь, поправляет ученика, переходит к другому ученику и так далее. Ни тебе истории, ни страстей, ни символов - кино из одних существительных и глаголов. Встал - пошел. Своим немигающим отчужденным взглядом Дарденны добиваются невероятно впечатляющей, завораживающей объективности, которая, как всякая объективность, свидетельствует об абстрактном и высшем, о природе и устройстве вещей. Но суть их метода составляет не объективность, а нечто прямо противоположное. Дело в том, что показывают они исключительно тело, а говорят исключительно о душе. То есть занимаются тем, что ближе не объективистской науке, а религии. Любимый актер Дарденнов, одутловатый, невзрачный, не меняющий выражения лица подслеповатый хорек Оливье Гурме (приз в Каннах за лучшую мужскую роль), представляет идеальный субъект этой "материалистичной религии". Описывать словами чувства, которые он нам НЕ показывает, значило бы заведомо их опростить. Лучше посмотрите, как он вбивает гвоздь, - следите за ничего не выражающими глазами, но помните, что он вбивает его в себя.