Два классово насупленных друг на друга червонных бойца (Янковский и Быков) летят фотографировать с воздуха перекопские укрепления Врангеля. Пуля-дура движется им навстречу.

В дни съемок «Товарищей» читающая Россия грезила прекрасной «аустерлицкой» смертью на той далекой, на Гражданской. Неважно, с чьей стороны: полувековой срок давности стер антагонистическую ярость национальной усобицы в пользу романтики боя и языка батарей. В 68-м Гражданка впервые на экране предстала тем, чем была: бесстыжей свистопляской свинца, чумных попоек, хуторских самостийностей и скоротечных самосудов своих над своими, усмиренной великим двуединством разночинного Разума и пролетарского Чувства. В одну тележку с трофейной кинокамерой впрягла мамка-революция обе две крайности русского бунта — беззаветного поповича и заполошного жестянщика, флегму и пожар, глаз-ватерпас и глотку-кашалотку. Сквозь чад, гам и взаимоподозрения прошла их дружба к последнему утесу четырехлетней бойни, с которого клином уходили по воде прижатые к морю двенадцать белых гвардейцев. Втихомолку напоследок оспорив Блока, авторы вернули господам офицерам их терновый венец, а фильму, снятому к 50-летию Красной армии, — бесклассовую объективность справедливых потомков.