Одинокий и прекрасный наемный убийца Джеф Костелло (Делон), выполнив очередное задание, оказывается под перекрестным огнем полиции и собственных нанимателей. Загнанный в угол, он идет путем самурая.

Невозможно поверить, что Париж, который снимает Мельвилль, и Париж, который годом спустя взорвется Интернационалом, — один и тот же город. В «Самурае» Париж — поле для игры в смерть (сама Смерть в обличье чернокожей таперши этой игре аккомпанирует); город или пустой, или заполненный молчаливыми игроками-статистами — сотней мужчин в одинаковых плащах и шляпах. Или полицейскими в штатском, которых в титрах можно обозначить только как «Инспектор-1» и «Инспектор-2». Мельвилль последовательно вытравливает все лишнее — движения, звуки, эмоции, имена, — чтобы в кадре оставалось только абсолютное: абсолютная мужественность, абсолютная преданность, абсолютное мастерство. Единственный, кому позволяются более-менее распространенные монологи, — следователь (Перье); без него фильм, вероятно, стал бы просто немым. Придумав броскую и впоследствии невероятно растиражированную японскую метафору, Мельвилль в первую очередь оправдывал не героя, но собственный стиль — скупой, герметичный и совершенный. «Самурай» — фильм-ритуал, череда восточных церемоний, на которых не принято чесать языком. Угон машины; смена номеров; уход от погони; заказ выпивки в баре; допрос; поцелуй; выстрел; смерть.