Живущая с матерью-алкоголичкой (Йерно) на окраинах большого города Розетта (Декенн) мечтает стать полноценным членом общества и получить настоящую работу. Ради места продавщицы вафель она готова пожертвовать единственным другом (Ронджоне).

Камера не отпускает Розетту, идет за ней шаг в шаг. Смотрит прямо в лицо, а когда та отворачивается и уходит — в затылок: по ухабам, шатаясь, но не отставая. Мы постоянно с ней — неуклюжей некрасивой девочкой, резкой, необаятельной, готовой бороться за место под солнцем не на жизнь, а на смерть. Кстати, смерть будто всегда рядом, напоминая о себе нестерпимыми резями в животе. Эта боль кажется заразной, передаваясь зрителю по эстафете: недобрый, безжалостный фильм не позволяет отступить, запрещает дистанцию. Уже потом приходят сравнения с «Догмой 95» (хотя Дарденнам не нужны «обеты целомудрия», им плевать на самоограничения: они выбирают свой язык как единственно возможный) или с британским социальным кино. Приходят и уходят. Бельгийским братьям по большому счету безразлично количество безработных в их родной стране — им интересно только человеческое, слишком человеческое в каждом невзрачном прохожем, способном стать для них главным и единственным героем. Недаром в основе «Розетты» — «Замок» Кафки: как землемер К., девочка с вафлями хотела бы стать частью системы, которая сопротивляется, не пускает. Победить ее нельзя, но можно преодолеть — той единственной улыбкой, которая, может быть, появится на ожесточенном лице Розетты, вдруг искупив все неудобства, весь неуют, все страдания. Дарденны — не врачи, они боль, но и более того: они — лекарство от боли.