История, рассказанная Кончаловским, удивительно рифмуется с романом Джонатана Литтелла "Благоволительницы", повествующем о немецком офицере СС Максимилиане Ауэ, участвовавшем в "окончательном решении еврейского вопроса". Как и герой "Рая" Хельмут (Кристиан Клаусс), Ауэ до войны занимался литературой и влюблен в русских писателей, он настоящий аристократ и интеллигент. И Литтелл, и Кончаловский изображают своих героев как безысходно подавленных системой, которая оказалась настолько сильна, что сломила высоко духовно развитых людей. Отличие в том, что герой Литтелла все же понимает, что стал, как и многие люди того времени в Германии, жертвой обстоятельств; Хельмут же (что меня совершенно удивило) даже в условном чистилище продолжает утверждать о сверхлюдях и блеске арийской расы, хотя следы раскаяния уже читались в его поведении.
К своеобразному эпилогу в чистилище возникают резонные вопросы. Если бы фильм закончился прекрасным кадром взрыва за окном кабинета невозмутимого Хельмута, "Рай" еще можно было бы оправдать. Но три монолога центральных героев портят все впечатление. Кончаловский словно говорит нам, что похотливые французы ("Жалею, что не переспал с той русской", - говорит жандарм Жюль), приспешники самолюбивых немцев ("Я стал сверхчеловеком", - произносит Хельмут), и сами, разумеется, немцы рая недостойны, достойны только русские - святые, православные, идущие на смерть за других. И, это очевидное разделение по националистическому признаку, честно говоря, жалко.
Между тем, нельзя не отметить прекрасную игру Виктора Сухорукова в образе Гиммлера, не отметить то, что фильм затягивает и пробивает на слезу - в самых, пожалуй, человечных моментах. И хотя выступая в определенный момент от имени бога, Кончаловский не проявляет человечности и сострадания, он не ведает прощения, раскаяния, в душах иных людей, по его мнению, есть неискоренимое зло - но мне, откровенно говоря, совсем не хочется в это верить.

РАЙ - одно из самых больших разочарований. Можно много написать, разложить по полочкам, но даже не хочется тратить время и усилий, достаточно сказать одно - НЕ ВЕРЮ, ни единому кадру.

Андрей Кончаловский со съемкой играл,
С черно-белым кадром хитрил и хитрил
Жену свою гладко-гладко побрил
И "Список Шиндлера" вовсю разыграл.

Кончаловский!Кончаловский?Что с ним произошло?Где режиссер,снимавший шедевр "Романс о влюбленных"?
Кино на тему холокоста-не удалось,спекуляция-удалась.2 льва,3 Ники.
Фильм не спас даже...
черно-белый формат:снято не профессионально,серо и размазанно.тяжелый,но не трогает.Диалоги затянуты и ,порой,бессмысленны.
И Высоцкая -театрально-мелодраматическая актриса!!??На сцене -на четверочку.А в кино- не держит крупный план,бессмысленные глаза,нет глубины и боли,которую она пытается изобразить во время интервью.И ногу на ногу закидывет ,отнюдь,не как Шерон Стоун.Жалкая "аристократка" или княгиня.

Слабый фильм. Оскар точно не дадут. Высоцкая - отвратительна в игре. Противно смотреть. Не верю её игре. А Кончаловский всегда был посредственным режиссёром, запихивающим Высоцкую в каждый свой фильм. Но в этот раз я захотел дать Кончаловскому шанс и повёлся на рекламу. А зря! Люди и режиссёры в лучшую сторону не меняются.

Спорный фильм. Понятно, что тема страшная и тяжёлая, но все равно что то не то... Лучше всего актёры играют, когда произносят свои моноинтервью, которые постоянно перебивают действие фильма. Это поначалу раздражает, но кому они дают интервью раскрывается в конце.

Что европейский рядовой синефил ли, критик, загипнотизированный тенью надвигающейся катастрофы, в порядке a must примет любую мало-мальскую заявку на рефлексию вокруг этой темы, - было предсказуемо. Но кроме, и превыше, параллелей с очередным витком, когда, не будь в иносказательно-обличительной совдеповской пьесе, опять как бы всерьёз провозглашается, что "вот с этого дня всё будет для народа", - параллелей, без которых никогда не составится исторический нарратив, всегда-то, разумеется, на деле рассуждающий о будущем лишь только на материале прошлого, в фильме прямо-таки гипнотизирует ещё один пласт, вот уж неясно, насколько осознаваемый самим творцом, ну а конкурсному жюри, положим, незаметный вовсе.

Намаявшись, видно, с квазиреалити в "Почтальоне", повсеместно признанный мэтр решил на сей раз вновь взяться за сказку - и в построении сюжета, и в обращении к старой доброй аристократии. Ах, лучше бы и не обращался! Ведь вы посмотрите, что там выходит с теми, с кого пристало черпать подражательное вдохновение безвестным пуздрикам, лабающим себе в восьмом ряду попкорн. Выходец из низов, при всей пошлости последнего инстинкта напрыгнуть на геопатетически тревожащуюся корпулентную жёнку, тот хоть естественен в своём грассирующем монологе коротышки. Но вот же, оскорблённый карминными губёшками малолетней веймарской проститутки, а ещё больше - тем, что пришлось распродавать имение, доблестный юнкер с головой, а вернее сказать - с потрохами ударился в нацистский бред, защитился, забаррикадировался им от окружающих проблем. Да как успешно! Тени то ли перебитых, то ли неведомых сопротивленцев окружают его вышедшим в туман по нужде, в истерике над уничтожением старенькой невесты любимого писателя катается по полу старина-сослуживец, на рвоту пробивает от фантасмагорически обставленной мизансцены с вручением фюрерова доверия - другого это наверняка толкнуло бы к внутреннему перерождению, а он, как Геракл через испытания, так и проходит через одно за одним, и не колеблется в постулатах, пересказывая которые, как дерево, на которое падает солнце, аж сияет на камеру лицом. Посреди душераздирающих сцен депортации решение принимает в соответствии с запятыми инструкции. Затворив за форточкой вонь крематория, методично подлавливает дворняг режима не на физически не успевающих сжигаться и закапываться миллионах, а на брюкве, что, отпилена, перестала сходиться по счетам. Или колеблется - и поэтому ором прерывает панегирики себе? Или же ни во что не верит, ничего не хочет знать - а только играет в солдатиков, усматривается хрониками лет, куда бы эх хорошо было бы вернуться, и на службе всё разыгрывая безукоризненную неподкупность, с изнанки устраивает, как и все, частные делишки - балуется с приглашённой княгиней из прошлого (в переводе - типа корпоратива с дискотекой 80-х), не гнушаясь тем, что, такой из себя правильный, выделяет не по делу авто, выправляет левый документ?

По рыцарю и принцесса. Формально как бы героиня, если не считать, например, того, как это (если не принимать, что просто для сказки надо было) "так получилось", что, например, в лагере смерти "просто устроилась на склад". Вспоминаются инсинуации про Гинзбург и Суровцеву, которым, чтобы зацепиться в больничке, всё-таки нужно было какое-то медицинское образование, про Копелева, кому как-никак пригождался для шарашки "австрийский язык", и физматовца Солженицына, которого и вовсе не по той статье картонного будут в назидание подвешивать за ногу перед входом в музей... Но здесь-то - как могло так "просто получиться"? Ответ напрашивается по мотивам сцен, где она проворно задирает юбку перед следаком или, покривившись для проформы, отправляется приласкать барачную. Не поимевшая шансов проскочить в первую попытку (если не считать мужа, которого характерно выбрала за беспомощность), когда от-де-табль, и выпускать-то сопротивленца с уже размозжённой коленной чашечкой, поди, не собиравшийся нисколько, вместо чтоб порадовать чем-то там оного самого урожайного года рухнул подле муравейника с дыркой в черепушке, а приличное мыло спёрли товарки, прыткая княгиня с поразительной лёгкостью впрягается в двусмысленное существование на перетяжке аусвайса между бараком и уютненькой, по эпохе стильно скудноватой штубе ревизора. Приобретает то же самое агрегатное состояние, ради которого всё это было затеяно - и пусть вас не отвлекают ни нагромождаемые жертвы, ни обманывает экстравагантное посвящение, в конце отмахивающееся от них, - гибридное, пришедшее на смену уже показанному у автора гламуру, а может, и венчающее и продолжающее его. Вроде она сломлена и порабощена? Но взгляните, как она проворно начинает прихорашиваться, как, сбросив уродливые калоши, блистает даже и плоечками причёски, чего ради только тогда, непонятно, картинно сбреваемой на исповедях потом. В чём её претензия, прерывающей разговор хозяина, - неясно из щебетания, где о невзгодах да премудростях заключения она откровенничает таким тоном, будто речь об экскурсиях из какой-нибудь Хургады или Дананга. От чего, вдруг так измучена, закрывается она руками, если поразительно живо подсуетилась с детками, за которых пострадала, в которых души не чаяла до тех пор? Загадка, если не представить, что перед нами - депрессия глубоко раздвоенного, утратившего целостность человека. Только что исступлённо клянущаяся было перед превосходством благородной расы, вот и на смерть она решается импульсивно, без явленной нам какой бы то ни было внутренней подготовки, со словами обиженного ребёнка "всё равно меня никто не любит". А "Оля", то ли "Юля", в наплевательство на всякие поползновения на историческую вразумительность выцарапанное этой туристкой из 2016-го на торопливых сходах в газовую камеру - это вообще по ту сторону комментариев. "Ну зачем?" "И это всё?"

Знаете, есть такая группа феноменов: мифы вокруг гражданской войны, прямо-таки очарованные белогвардейскими застенками от невозможности пикнуть про чекистские, пафос послевоенных советских инвектив по адресу немецких изобретений, куда видно, как прорывается, как слух из дырочки, недопустимая правда насчёт собственных убийственных лагерей. Прокалённые цинизмом передачи, где на примере нагрева прибюджетных рук на европейских беженцах по сути только и возможно косвенно передать всё то, что происходит по этой части гораздо, гораздо ближе, да вообще - обыкновение, когда клеймить любые пороки можно, заменив название страны, через обвинения другого рассказывать, в чём виноват сам. Обесточенное, бестолковое коловращение героев в ловушке фильма - из этого же ряда. Тут уже не релятивизм, не экзистенциализм, а простая беспринципность, полиплоидическая шизофрения. Законы развития сюжета и те не действуют в этом болоте. Бритва, однажды прыгнувшая в кадр, не идёт в ход, помощь друга двусмысленна и неохотна, шанс для побега на самом деле не нужен, поэтому и отвергается под перенесённым из давнишних эпопей или из дамских романчиков и разговорчиков предлогом. Но вот бы ещё оно осталось на этом! Простились бы и недопрописанные оценки и нестыковки, скажем, того, как это полбиблиотеки Харькова могло поместиться на одном стеллаже, или между освобождением Белграда и морозным маршем смерти почти через полгода после этого, когда, как иносказательно ни бери, ну некуда, некуда было Розе так припеваючи намыливаться в тех самых калошах по сухенькой земле. Хлипенькая, конечно, мораль - мол, люди выживали, как могли, а как бы вы поступили на их месте? Против такого и возразить-то не найдёшься. Но когда этого кому-то мало, когда под всё это подвёрстывается некая последняя инстанция, дело принимает совсем скверный оборот. И суд-то, не руководствующийся никакими принципами, а только упивающийся тем, что он - суд, насмотреться не могущий на отглаженные до швиночки бежевые робы на героях, сценарием обязанных давать ему показания! Этаким ветхозаветным властителем, непреложным и непредсказуемым, который слушает, ничего не сообщает, не объясняет - и, как Якубович над буквами, вдруг вершит свой результат, получается, вдруг объявляет/воображает себя сам автор. Приём тем менее оправдан, что в ткани повествовании от него последовательно отказываются, и тем более вульгарен,что через него - как через этот потусторонний будто свет, многажды подслепливший во имя некого предчувствуемого озарения уже зрителей не одной познесоветской картины, - так и брезжит, насколько это всё уже репетиция собственного появления в описуемой инстанции, каковое не за горами, сколько, заметая нюансами, ни крутись. Но только что крутиться-то? Разбросанные там и сям поэтичные, трогательные, впечатляющие сцены и так-то идут прахом в идейной каше, а попытка договориться с вечностью их добивает. Никакие детали, никакие красивости не спасают, когда - вот-вот, именно - нутро гнилое (что убедительно доказывает эта последняя мораль "по звонку"). Меня, знаете, так однажды обругала учительница младших классов в советской школе за одну ерундовую по нашим нынешним меркам провинность, думаю, ей самой сегодня было бы стыдно за неадекватность в этих словах. И вот уж я никогда не думал, что приведётся кому-то по цепочке такие дефиниции передавать.

Складывается ощущение, что все положительные рецензии написаны друзьями Высоцкой и Кончаловского. Граждане поберегите свои сбережения. Этот фильм не достоин просмотра на широком экране. Ходил смотреть его в Люксор, сидел в надежде чего то увидеть, но нет ,не дождался. Нет я не циник, я чту память миллионов погибших евреев от рук СС , но уважаемый Кончаловский я разочарован даже индийские режиссеры на такой ПОЧВЕ могли бы снять лучше.

Не тронул совершенно. Игра актеров оставляет желать лучшего, я им не поверила(.

еле досидел до конца фильма, неудачная попытка снять авторское кино :(

Очень нудно, совершенно не трогает. Такое кино должно пробивать слезу и рвать душу, а не усыплять зрителя

Кочаловский циник. Фильм ужасен. Высоцкая - пусть печет кексы . Короче, жаль времени. Да и денег на жтих братье жаль.

Этот фильм страшное нечто!!!! Приличия не позволяют написать ПРАВДУ.
Я до конца не выдержал.
Люди, НЕ ходите на это убожество.
А жёнушке Конччаловского место на кухне. Пусть дальше готовит по телевизору.

А мне не понравилось. Не вывернуло наизнанку. Задумка была отличная а воплощение скомканное.

Исторически правдиво. Как картина - по этой теме есть куда более сильные работы. Один из центральных образов явно идеализирован. Очередное заказное историческое кино.

Не разодрало... А жаль. Я не из железных-меня легко тронуть, а тут. Почему я не боялась? Не замирала? А слегка только конфузилась от аристократки раздающей себя. Я знала другие исторические примеры и поступки женщин того времени. Одно лишь "оправдание" это поступок Оли в конце фильма.
Восхитителен немецкий аристократ. А в целом-
Не поняла.

Фильм оставил ощущение неловкости за актеров и режиссуру. Постоянно ловил себя на мысли что не верю в происходящее. Кажется, Ю.Высоцкая, при всей ее приятности и обаятельности, все-таки персонаж неизменно и стойко ассоциирующийся с 2000-ми годами, московской светскостью и рублевским благополучием.

Умаявшись удобрять своим талантов отечественные черноземы, режиссер Кончаловский решил сходить ва-банк: промчаться лихим киногалопом по рыхлым тылам европейского мудового дискурса, срубить пару-тройку фестивальных штандартов, а так же нехило развлечь слегка приунывшую на ниве строительства народных столовых госпожу Юлию Высоцкую. И опля-чопля, компот готов: тут тебе и холокост, и уберменш, и аристократические поблядушки в томных италийский пейзажах и даже романи-конти 19го года упомянуто. Снято все модненько, в чб, с крупными планами, аутентичным реквизитом и обрывками кинохроники. Вот только про 4 млн. отнятых жизней в эстетике сериалов 1-го канала не спеть...Это надо собственной кровью, говном и кишками изображать... как Герман.

Никак и ни о чём.
Исторические неточности, полное отсутсвие логики во всем, начиная с сюжета и жанра, заканчивая диалогами и актерской игрой, ложь и немотивированная мелодраматичность. Кажется, кто-то просто поюзал очень оскаровскую тему для того, чтобы показать "во всей красе" свою жену: вот она вам и светская дама с шампанским, и лысая заключенная, и запуганная домработница, и искусная шлюха, и защитница униженных и оскорбленных, и высокомерная княгиня - а ощущение, действительно, как кто-то писал, что она все это время про профитроли рассказывает.
Единственную живую эмоцию за весь фильм у меня вызвала строчка "кастинг-директор" в титрах - вот это по-настоящему смешно.
Короче, жаль потраченного времени.