Отрицательные отзывы о фильме «Платон»

Некто Платон (Воля), тезка философа и главного персонажа романа «Олигарх», обладатель базы данных ­разно­образных телочек, вечно тренькающего телефона, банды ассистентов и штаба на колесах, шарится по Москве, решая мелкие вопросы (у одной барышни, отрекомендованной серьезному дяде, оказался член, другая напрасно влюблена в работника универсама), пока не налетает на продавщицу маек по имени Любовь (Лотова). Ввязавшись с ней в игривый спор о нравственности, герой неизбежно выпадает из рабочего настроения: трындеж по мобиле и кастинги простодушных областных давалок в Брянске получаются у него без прежнего блеска, экзистенциальный холодок бежит за ворот, дагестанский банкир-мефистофель (Гусенгаджиев) в порядке любезности готов устроить болезненную расплату за грехи.

С киногероем пятилетки, кажется, определились — пока прочие персонажи путинской России робко мнутся в ­оче­ре­ди на осмысление, про олигархическо­го сутенера Листермана по кличке Очкарик выходит по фильму в год. «Платон» сделан смешней, обаятельней и элементарно лучше прошлогоднего «Глянца» — может быть, потому, что, в отличие от А.С.Кончаловского, его авторы вро­де бы побрезговали консультироваться с прототипом. Телекомику Воле здорово помогает его способность выглядеть умней, чем все то, что он делает, режиссер героически держит ритм, даже когда сюжет окончательно утратил смысл; недурно поданы такие важные составляющие, как попа и сиськи (запишем, впрочем, в жалобную книгу: от сцены menage a quatre в летящем по Садовому кольцу ­внедо­рожнике хотелось большего). Очевидно, что на детали нравственного падения в первом акте смотреть приятней, чем на экзистенциальный слом во втором и третьем. Не только потому, что в деталях ­падения есть некая антропологическая ценность, а рефлексия с покаянием — очевидная выдумка авторов, но и потому, что все эти метания где-то уже были, причем в таких же синих тонах. «Платон» страшно похож на захваленный в свое время дебют Филиппа Янковского «В движении»: та же попытка приподнять себя за галстук над глянцевой суетой, тот же страдающий взгляд поверх коктейльных трубочек. Поразительно, что за шесть лет, разделяющих два фильма, не произо­шло вообще никаких подвижек — ни в ­эс­те­тике, ни в проблематике, ни в рецептах спасения из гламурного ада (наилучшим вариантом по-прежнему является взять и сгинуть). Впрочем, та реальность, которую картина изображает, кажется, тоже все эти годы стоит на месте.