Фильм

Дикое поле

Интеллигентный молодой доктор Митя (Долин) работает в полуразвалившейся провинциальной больнице посреди степи. Каждый день он общается с туземцами-крестьянами, лечит их от запоев подручными средствами и наблюдает за загадочным доппельгангером на соседнем холме. Иногда Митя с выражением смот­рит на фотографию девушки (Стоянович), от которой ждет писем. Доппельгангера молодой человек по ошибке считает ангелом, ведь в этой степи, как говорят местные, никто не умирает, и ничего плохого не может произойти. Пастух Колька Смагин, например, убитый молнией и закопанный коллегами по плечи в землю, к утру ожил и попросил воды. Доктору ни­чего не остается, кроме как перенимать шаманские методы: сорокадневный запой он лечит прижиганием каленым железом, а даже если и оперирует кого, делает это на каменном столе во дворе — в прошлом гранитная глыба точно была языческим алтарем.

Сюжет о взаимоотношениях современ­ного человека с темной почвенной вечностью сценаристы Петр Луцик и Алексей Саморядов придумали еще в начале девяностых. Потом Саморядов погиб, Луцик хотел экранизировать историю сам, но вперед снял «Окраину», про то, как те же русские мужики едут жечь Москву, отобравшую у них землю (то есть одновременно конкретные гекта­ры и их бога), а сняв, умер от инфаркта в сорок лет. Михаил Калатозишвили с доставшимся ему текстом обращается, на первый взгляд, очень бережно. Разве что время действия перенесено из 90-х в 2007-й, но для тьмы и вечности ­деся­тилетие — мелочь. Сценарию (давно опубликованному и прочитанному все­ми, кому это надо) фильм следует поч­ти с точностью до буквы. Хорошие ­ак­теры говорят луциковским языком, выглядят по-луциковски жутко, живут в страшноватом, отлично снятом ­луци­ковском мире. Кажется, что такой под­ход — самый лучший, хотя бережно ­экранизируя слова, режиссер иногда ­подменяет их содержание: не ясно, от непонимания или от желания ска­зать что-то свое. Вот у хтонических ­русских мужиков на крупных планах ­вываливаются из-под рубах нательные ­крес­ти�