Фильм

Берег утопии

Целиком трилогия длится десять часов, включая перерывы между пьесами и антракты между актами. То есть поход на «Берег утопии» (по крайней мере 20 и 27 октября, потом каждую пьесу будут играть по отдельности) займет целый рабочий день — только пойди еще поищи работу, которая была бы настолько же осмысленной и приносила бы столько же удовольствия, как и «Берег утопии».

В центре первой части, «Путешествия», оказались Бакунин и его семья. Уже там, а также во второй части, «Кораблекрушении», появляется Белинский. А Герцен стал главной фигурой в «Кораблекрушении» и в третьей части трилогии, «Выброшенных на берег». Стоппард рассказывает о центральных фигурах русской мысли середины XIX века — но не только. Речь Стоппарда — о Герцене и Огареве, которых в возрасте тринадцати лет связала клятва отомстить за декабристов. Но еще и о Герцене, Огареве и его жене Натали, которая де-факто ушла к Герцену, хотя де-юре рожала детей от Огарева. Тут важен еще и ракурс: жена Огарева Натали впервые зачала от Герцена в тот день, когда царь назначил комиссию по отмене крепостного права. Словом, «Берег утопии» — это череда человеческих историй в оправе истории России и Европы. Истории, охватившей французскую революцию 1848 года, разгром последовавшей за ней серии европейских революций, отмену крепостного права и появление в России воинственно настроенных молодых людей, которым последовательных реформ было уже мало.

Но и то и другое — и частные истории, и История с большой буквы — еще и повод говорить об их идеях, которые живут и развиваются, равно как и люди, — и, равно как и люди, переживают молодость, перемены, крушения. И приключения этих идей захватывают едва ли не больше, чем истории людей.

Рассуждения об этом спектакле идут в двух направлениях: все отлично, мы кое-что узнали о жизни замечательных людей, но где здесь Стоппард? И второе: отличная просветительская акция, но где здесь режиссура?

Действительно, оттого что мысли героев, как и их биографии, придуманы не Стоппардом, иногда забываешь, глядя спектакль, что у трилогии есть автор. Между тем «Берег утопии» — безусловно, авторская вещь. Взгляд британца виден в том, как монтирует он реальные высказывания Герцена, Бакунина или Белинского, превращая их в классические английские параболы и парадоксы, как сдержанно иронизирует над идеалистической горячкой Бакунина и лукавыми софизмами первой герценовской жены. Рука Стоппарда — автора «Аркадии» и «Розенкранца и Гильденстерна» — видна в конструкции пьес и во флешбэках, заставляющих в финале пьесы по-новому увидеть то, что происходило в ее начале. Он словно складывает пазл, но содержание картины неясно, пока вдруг в какой-то момент не достает он крохотную деталь вроде перчатки утонувшего мальчика Коли Герцена — и картина, до поры казавшаяся пасторалью, вдруг оказывается символистской драмой.

Театр готовился к премьере почти два года, но спектакль вышел легким, ненатужным и даже грациозным. Режиссура в нем естественна и не довлеет над текстом — напротив, она здесь лишь необходимое и достаточное условие для того, чтобы носители идей выглядели живыми людьми, а их слова были услышаны. Замечательную работу сделал Станислав Бенедиктов: его лаконичная сценография превращает сцену в подобие корабля, над которым нависают крылья ветряных мельниц, служащих кораблю парусами. Нос этого корабля глубоко вдается в зал, так что, как в шекспировском театре, публика окружает сцену и нависает над ней на балконах. Вместо перемен декорации слуги просцениума мгновенно, не сбивая ритма спектакля, выносят на сцену качели для усадьбы Бакуниных или обеденный стол для лондонского особняка Герценов, при этом их экипировки и костюмов на героях достаточно, чтобы обрисовать, где в данный момент происходит дело — в революционной Франции, Петербурге или на Лазурном Берегу.

Но сценография, режиссура — это полдела. Главное Бородин сделал задолго до премьеры: он собрал дееспособную труппу, молодую и мобильную, способную поднять трехтомный спектакль, и — что выглядит почти феноменально — когда эта труппа играет людей давно вымершей породы, им веришь. Даже притом что та ирония, с которой молодые артисты играют стоппардовских великодушных философов и практиков, иной природы, чем стоппардовская. У него это ирония британца над идеализмом вообще и усмешка европейского интеллектуала над самим собой: ведь пьеса о крушении одной утопии писалась в тот момент, когда очередная утопия и историческая причуда по имени СССР, с которой давно смирились и которую полагали стабильной на века, обрушилась самым неожиданным для Европы образом. Но одно дело — семидесятилетний Стоппард. Другое дело — рамтовские актеры. Евгений Редько, играющий Белинского неловким провидцем, одолеваемым вшами и нетерпением; Илья Исаев в роли Герцена — оратор, не терпящий фразерства; шумный и непосредственный Бакунин — Степан Морозов; Нелли Уварова, играющая Натали Герцен и еще две роли; певунья Дарья Семенова в роли любимой сестры Бакунина; Алексей Мясников в роли Тургенева, чутьем охотника распознавший нового человека Базарова, — их актерская ирония другой, чем у Стоппарда, природы. Это защитная реакция вменяемых современных людей, которые — как и те, кого они играют, — тоже думают о свободе и справедливом обществе, только никогда в этом не признаются, чтобы не выглядеть глупо и смешно.

Они и не выглядят ни глупо, ни смешно — и это факт, превращающий «Берег утопии» в настоящее театральное событие. Ведь у нас хорошо научились играть про «нее, его и мужа под кроватью». Худо-бедно играют у нас про «быть или не быть» и «отчего люди не летают». А про категории, располагающиеся посередине между койкой и метафизикой — про свободу, допустим, и справедливость, — играть и не брались. Так что если кому-то хочется, чтобы театр сегодня хотя бы отчасти напоминал театр той поры, когда студенты осаждали галерку и носили на руках Ермолову, то «Берег утопии» — как раз такой театр.