Выставка

Машина и Наташа

Самое удивительное выставочное пространство Москвы: искусство здесь ­су­ществует параллельно с действующими буммашинами — фабрика технических бумаг «Октябрь» продолжает функционировать. Одну половину занимают цеха и рабочие, другую — мастерские и художники. До сих пор последним не приходило в голову как-то обыграть это выразительное место, пока Арсений Жиляев — молодой художник, а теперь еще и очень молодой куратор — не собрал друзей и не устроил выставку «Машина и Наташа».

Предыстория названия такова: небольшое помещение в верхнем этаже фабрики занято грунтовальной машиной, где 25 лет проработала девушка Наташа, «которая даже теперь, когда производство остановилось, продолжает за ней ухаживать». Из предыстории рождается сразу несколько смыслов — социальный, политический, сентиментальный. Время остановки: конец 80-х — начало 90-х, мучительный ­переход от индустриального общества к постиндустриальному, когда люди замерли в ожидании — что-то вот-вот произойдет. Так было и с Наташей. Смысл проекта, таким образом, — показать ­пе­релом в истории страны через судьбу ­одного реально существующего челове­ка, опустить социальное до уровня конкретного.

Экспозиция напоминает склад: мебельные гарнитуры с портретом Ленина (Арсений Жиляев), белые геометрические формы, повторяющие контуры советских фабрик (Надежда Бушенева), ­отксеренные листы бумаги с гербом и отпечатками аудиовидеопереходни­ков (Стас Шурипа) и, наконец, сама грунтовальная машина, которая в ходе экспозиции будет разобрана на части. Все предельно просто и лаконично. Вот кино про рукопожатие (Анна Титова) — исследование контакта, первой фазы ­знакомства. Вот несколько абсурдистский фильм про безумного мальчика (Михаил Лылов), в одиночку ­поднима­ющего производство на заброшенном ­заводе, — о бесполезности и нематериальности труда. Вот уже упомянутая мебель Жиляева, представляющая дизайн, рожденный в СССР, как отражение психологии массовой культуры. Кроме того, невозможно избавиться от ощущения, что выставленный результат вскрыл важ­ную перемену, произошедшую с современ­ным кризисным искусством. Создается впечатление, что искусство подешевело и вновь приобрело вкус к рассуждению. В общем-то, это хорошо: есть шанс, что на смену художникам-брендам и экшену придет искусство бедное, но умное. С другой стороны, непонятно, насколько это новое бедное считывается зрителем без объяснений самих художников и кураторов. Поскольку искусство это не просто умное, а еще и абсолютно безэмоциональное — художники, как шестеренки, провернулись и встали на отведенные им места, без лишних расшаркиваний и ностальгических чувств к давно ушедшей переломной эпохе.