Выставка

Айдан Салахова

Ничто теперь не отвлекает академика Айдан от занятий мрамором, белым, как сахар, гладким, как живот девственницы, освежающе прохладным. Галерея закрыта и переименована в студию — все равно последние три года она существовала на деньги от продажи скульптур. Больше никакой коммерции — только мрамор, мрамор и мрамор: вот уже три года неделями и месяцами Айдан не выходит из мастерской в знаменитой итальянской Карраре, откуда сам Микеланджело вез когда-то корабли с глыбами, предназначенными для пышных папских гробниц. Корабли время от времени шли ко дну, а папы кидали с заказами — Микеланджело жил, как известно, довольно трудно и любил жаловаться на судьбу. В отличие от Айдан, которая, по собственному признанию, всегда жила хорошо — и в перестройку, и в застойное время, и сейчас, безотносительно того, кто сидит на папском престоле. В данный момент (который вполне можно назвать застойным) как постмодернистский неоакадемист и как реальный академик Салахова дошла, собственно, до последней черты академичности, за которой, по идее, должна начаться белая берниниевская вечность. Айдан ваяет. Не обращая внимания на напряженную дрожь в руке, она высвобождает из мрамора образы вечной женственности. Не имея привычки рисковать, она сочетает белый и черный камень в образах укрытых паранджой гурий, в тонких руках держащих фаллические минареты, напоминающие резные шахматные фигуры. Взглянув на укрытых с головой женщин, мы не можем ошибиться — они тоже фалличны, они и манят, и пугают. Что сказали бы прямолинейные феминистки о такой интерпретации женского? Не показалось ли бы им, что оборотной стороной символической мистификации женщины является подавление женщины реальной? Впрочем, все это кажется второстепенным, когда речь идет о мраморе и настоящей красоте.