Выставка

Александр Петлюра

Он говорит: «Люди встречают меня на улице и говорят: о, а мы думали, что ты умер, — тебя столько не было видно». Да, после того как умерла великолепная Пани Броня, мы думали, что у него вообще нет никаких шансов. Ну что он без Брони, думали мы. Всего лишь собиратель старых шуб и галош. Потом стали доходить слухи. Мол, Петлюра-то, слышали, — в Валенсии! Участвует в фестивале Opens Confines: Passages of Contemporary Arts, делит выставочное пространство с Питером Гринуэем, Эмиром Кустурицей и черт знает кем еще. Как? Почему? Из какого сора? Возможность задать все эти вопросы автору в лицо представилась неожиданно. «Позорище» — первая за три года выставка в Москве.

Название, как это водится, образовалось нечаянно. «Я всегда считал себя реформатором и был против слова «перформанс». А тут залез в словарь Даля и прочел, что «позорище» означает «пребывать на неприятном, страшном или постыдном явлении». Решил, что очень ко мне подходит». В трех комнатах установят штук шесть телевизоров и будут крутить архивное видео, снятое в сквоте на Петровском бульваре, где Петлюра был главным. Сам он уже тогда увлеченно собирал бабушкины платья, туфли, часы и устраивал ностальгические театральные инсценировки, пробивающие слезу у любого, кто неравнодушен к теме мира во всем мире. «В Валенсии у меня была огромная инсталляция: платья в цветах, обувь и 40 старых будильников, — рассказывает он. — Казалось, что все эти цветы и платья тянутся от земли до самого неба. Все, кто видел, плакали. И Йоко Оно тоже плакала. Подходила ко мне, мол, хочу с тобой выступать. А когда позднее, сука, в Москву приехала, говорит, знать тебя не знаю». Те же, кто с Петлюрой выступать не отказывался, запросто могут обнаружить себя на архивных видеозаписях. А главное, удостовериться, что художник жив-здоров. И требует оваций.