Что критики пишут про «Суспирию», «Братьев Систерс» и «Колетт»

3 декабря 2018
Чем новая «Суспирия» отличается от старой, что Жак Одиар делает с жанром вестерна в «Братьях Систерс» и почему «Колетт» с Кирой Найтли куда больше, чем просто костюмная мелодрама, рассказывают кинокритики в рецензиях на главные премьеры этой недели.

«Суспирия»

Станислав Зельвенский, «Афиша-Daily»:

«Вместо холодящего кровь «ла-ла-ла» группы «Гоблин» — рвущее душу нытье Тома Йорка; не стоит забывать, что Mater Suspiriorum в придуманной Ардженто и его супругой Николоди в «материнской трилогии» и коротко пересказанной тут системе координат отвечает за вздохи.

Впрочем, не вздохами едиными — Гуаданьино поставил, например, пару совершенно выдающихся танцевальных номеров с элементами членовредительства, которые рискуют навсегда испортить вам просмотр балета (особенно если получится увидеть «Суспирию» в паре с последней картиной Гаспара Ноэ).

Это где-то слегка провисающее, где-то нескладное, а где-то и возмутительное, но броское, сексуальное, пульсирующее идеями кино таких амбиций, что за них легко простить отдельные недочеты. Фильм, ненавидеть который будет так же интересно, как любить».

 

Антон Долин, «Медуза»:

«Суспирия» — не социальный памфлет или психологическая драма. Это увлекательный, цельный, пугающий и восхитительно обстоятельный триллер. Внутри даже есть подобие детективной интриги. Единственный мужчина в сюжете, престарелый психотерапевт-юнгианец с красивой фамилией Клемперер (в титрах указан как Лутц Эберсдорф, но ходят слухи, что эту роль сыграла загримированная до неузнаваемости Тильда Суинтон), с самого начала обречен на крах в своем расследовании. Его попытки отыскать пропавшую пациентку, танцовщицу известной труппы современного танца, не могут увенчаться успехом: ведь он считает, что ее откровения о конклаве ведьм, таинственных бессмертных Матерей, — это бред сумасшедшей, и трактует их как набор символов. Старик получит сполна за свою веру в здравый смысл. Ему напомнят, что и за ним водятся грешки, которые не объяснить при помощи логики».

 

Егор Москвитин, «Esquire»:

«Когда Ардженто снимал «Суспирию», его (судя по остальной фильмографии) больше всего беспокоило, сработают ли саспенс, подсмотренная у Диснея цветокоррекция и звукорежиссура, а на философские глубины пускай ныряет коллега Полански.

Гуаданьино же изначально снимает кино того же порядка, что и «Тельма», «Убийство священного оленя» и «мама!» — то есть философский триллер, использующий жанр исключительно как мощный энергоноситель для своих идей.

Его 152-минутная «Суспирия» — это сборник комментариев к чужому 98-минутному фильму. В одной из сцен герои, как водится в ужастиках, натыкаются на старый блокнот с кучей зловещих имен, схем, пентаграмм и проклятий. Примерно так же выглядит и сценарий нового фильма, превращающий маленькую страшную сказку в большое высказывание о переплетениях фашизма и искусства».

 

Алексей Филиппов, «RussoRosso»:

«Гримаса серьезного произведения — первое, что бросается в глаза в новой «Суспирии», которая разговаривает со зрителем преимущественно патетичными возгласами и лекционными параграфами: Берлинская стена, эхо Холокоста, Юнг, Лакан, Брежнев, политические процессы, «правые хотели, чтобы женщины отключили мозги и включили детородные функции» и далее по списку.

Методология картины близка к пресловутым постхоррорам, ну, или к тем фильмам ужасов, которые пытаются отгородиться от остального жанра мнимой интеллектуальностью.

Как и, например, Ари Астер с его «Реинкарнацией», Гуаданьино и Кайганич выносят все неуловимые подтексты хоррора, политические и социальные, на передний план. В «Суспирии» Ардженто фальшивая кровь, завораживающая цветовая гамма а-ля Птушко на галлюциногенах и безумные ученые с комическими монологами про ведьм формировали смутный объект тревоги, отражающий дух времени. В «Суспирии» Гуаданьино, режиссера с киноведческим образованием, ужас вырастает из подробного разбора хищного века, продуманной конструкции, которая превращает авторскую интерпретацию в тему фильма. В итоге новая «Суспирия» подробно работает с категорией вины в личном, религиозном и историческом смысле и предлагает рассматривать искусство (в частности, балет) как возможный источник катарсиса».

 

Марат Шабаев, «Сеанс»:

«Ведьма как истеричка давно знакома и психоанализу, и кинематографу (фильм Беньямина Кристенсена через несколько лет отпразднует столетие). Ведьмы как метафора феминного уже давно заполонили телевидение и прочно обосновались в массовой культуре. Причислив к ним Ульрику Майнхоф и Гудрун Энслин, Гуаданьино утомительно жонглирует психоаналитическими интерпретациями и именами большую часть времени, прерываясь разве что на танцы. Это яркие, кровавые, волшебные пятна в беспросветно серьезном фильме.

Самая жуткая сцена «Суспирии» при помощи параллельного монтажа показывает экстатический перфоманс американки в исполнении Дакоты Джонсон и гибель в соседнем зеркальном (!) зале одержимой этим танцем русской Ольги (Елена Фокина).

Такая вот метафора холодной войны. За хореографию «Суспирии» отвечал Дамьен Жале, чья постановка «Медузы» привлекла внимание Гуаданьино. Не обошлось и без Пины Бауш, по образу и подобию которой создана мадам Бланк. К сожалению, как только танцы заканчиваются, снова наступает время вздохов по свинцовым годам».

 

«Братья Систерс»

Станислав Зельвенский, «Афиша-Daily»:

«Жак Одиар выбрал для англоязычного дебюта популярный и получивший множество премий роман канадца Патрика деВитта, знаменитого своими виртуозно сконструированными диалогами — ровно как и у самого француза. В подобных случаях всегда есть риск, что автор адаптации, тем более фрустрированный языковым барьером, станет подсознательно соревноваться с собственным материалом, но тут, кажется, обошлось: это не только остроумный, но цельный, легкий фильм и, несмотря на новую среду, узнаваемо одиаровский.

Дикий Запад традиционно населен антигероями, и «Братья» не исключение, но концентрация симпатичных, хоть и запутавшихся персонажей здесь пропорциональна количеству людей и животных, которых им приходится убивать.

В этом фильме нет злодеев, кроме разве что Коммодоре, но это, скорее всего, самая короткая роль в карьере Рутгера Хауэра, который, вообще-то, не чужд камео. Возможно, мы бы и об этом герое изменили мнение, если бы узнали его получше».

 

Михаил Трофименков, «Коммерсантъ Weekend»:

«Дикий Запад «Братьев Систерс» не просто бессмыслен, но и бесплоден, как бесплодны любые усилия всех до одного участников действия. Револьверы — те, да, осечек не дают. Но вот судьба — сплошная цепь осечек. У Одьяра бывало, что лжецы становились героями в сочиненной ими самими жизни («Очень скромный герой», 1996), а последние — первыми, хотя жизнь давно этих инвалидов «списала на боевые» («Пророк», 2009; «Дипан»).

Впервые режиссер окунул своих персонажей в героическую — несмотря на всю свою объективную мерзость — эпоху.

И оказалось, что в жизни вообще нет места не то что подвигу, а даже сколько-нибудь масштабному злодейству. Слабость, в отличие от предыдущих фильмов Одьяра, утратила дар оборачиваться силой. О перемене участи можно только вяло мечтать. Возвращение в родной дом, венчавшее некогда великие вестерны Джона Форда, подозрительно напоминает даже не предсмертный, а посмертный бред. Пожалуй, никто еще не позволял себе обходиться с вестерном так, как Одьяр, не препарирующий жанр, а словно вскрывающий его труп. И то — нельзя десятилетиями подряд болтать о смерти вестерна, о которой притворно сокрушалась мировая общественность, и не накликать явление такого вот режиссера-патологоанатома».

 

Антон Долин, «Медуза»:

«Понятно, что «Братья Систерс» — пост-пост-поствестерн. Это уже не постмодернистская цитатная игра, которой упивались режиссеры-синефилы, от Серджио Леоне до Квентина Тарантино. И не жесткая моральная притча о том, как жажда крови и власти загоняет слабых людей в замкнутый круг, — на эту тему тоже высказывались многие, от Сэма Пекинпа до братьев Коэн. Одиар наследует, скорее, «Мертвецу» Джима Джармуша. Конкретнее — тем его сценам, где душегубы рассказывали друг другу у костра детские сказки, а наемный убийца засыпал, обнимая игрушечного медвежонка. «Братья Систерс» лелеют надежду на то, что насилие не будет вечным, что потребности людей в жестокости когда-нибудь придет конец. Даже профессиональный киллер устанет стрелять, сложит оружие и попробует открыть галантерейный магазин, перед этим заехав к старенькой маме, с которой давно не виделся».

 

«Колетт»

Евгений Ткачев, «Афиша»:

«Колетт» — реальная история французской писательницы Сидони-Габриель Колетт (Кира Найтли), которая творила на рубеже XIX и XX веков. Ее способности к сочинительству раскрыл муж Анри Готье-Виллар или просто Вилли (Доминик Уэст), который был и старше, и опытнее ее, поэтому поставил полуавтобиографические романы Колетт про ветреную девицу Клодин на поток.

Но фокус и мудрость фильма в том, что он не выставляет Вилли как однозначного монстра, а Колетт как его жертву.

Иногда Вилли заставляет жену писать, но именно в эти моменты, когда она из-под палки, через не хочу берется за перо, у нее выходят самые изумительные строки. Поэтому их отношения можно назвать какими угодно сложными, но не токсичным. Со временем Колетт взрослеет, открывает в себе новую сексуальность (спит с женщинами), эмансипируется и эмансипирует все вокруг. Ей становится тесно под одной крышей с Вилли — и это вполне понятный перелом: творение не принадлежит своему создателю. Это придется понять не только Колетт, но и Вилли, потому что ближайший референс к фильму — это «Пигмалион» Бернарда Шоу. Режиссер Уош Уэстморленд рассказывает старую и невеселую историю о том, как «женщину создает влюбленный в нее мужчина, чтобы в итоге оказаться ее недостойным». И в этом смысле фильм мог называться не «Колетт», а, например, «Моя прекрасная леди».

 

Станислав Зельвенский, «Афиша-Daily»:

«История Колетт — и как литератора, и как человека, и как медиаперсоны — это в значительной степени история про секс, и фильм вроде бы обозначает это, но с выгодной позиции сегодняшнего дня и в форме упрощающего комментария к эволюции нравов. При этом то, что мы видим на экране, не только интеллектуально вяло, но и сугубо асексуально — удивительно, учитывая, что режиссер Уэстморленд («Все еще Элис») пришел в мир престижного ретро из гей-порно. Оба фильма [вышедшую с разницей в неделю «Колетт» и «Жена»] берут старинную пошлость — «За каждым великим мужчиной стоит великая женщина» (которая варила ему борщи, или воспитывала, или служила музой) — и переносят ее на новый уровень: что, если понимать эту фразу более буквально? Но если бороться с архаичными представлениями о жизни в таких архаичных киноформатах и с таким немудреным апломбом, многие зрители рискуют проспать восстановление исторической справедливости».

 

Егор Беликов, «Москва 24»:

«Колетт» даже для байопика как-то очень вяло рассказывает о своей всесторонне примечательной героине, которая, по версии создателей фильма, не так уж и страдает от своей непризнанности, во всяком случае, это не очень-то заметно. Да, костюмы, Париж (почему-то весь фильм город показывают исключительно летом), традиционно разнузданная богема — это все очень милая, но не более чем прилежная стилизация под эпоху, а о самой Колетт не становится понятно примерно ничего.

Действительно, порядки были тогда ужасные, но ведь Вилли (его играет Доминик Уэст с усами) был изначально прав, и под его именем книжки продавались лучше.

И лишь потом, уже на рубеже веков, когда Колетт стала публиковаться под собственным псевдонимом, гендерное неравенство удалось переломить. Единственный любопытный мотив в «Колетт» связан как раз с нерадивым мужем, который на излете своих семейных отношений влюбился в героиню, придуманную его собственной женой, и начал искать этот образ, как ни удивительно, не в той, что его придумала, а в других, пришлых женщинах, короче, любовницах. Вот уж и правда, сила искусства!».

 

Алиса Таежная, «The Village»:

«История «Колетт» построена на химии персонажей, в характерах которых нет однозначности, и касается важнейших тем супружеских отношений: измен и нарушенного доверия, зависимости и конкуренции, гордости и социальных предрассудков. Пока Колетт переживет сексуальное освобождение, а ее привыкший к триумфам муж сталкивается с опасностью разоблачения, мы увидим тени суфражисток и дыхание Первой мировой войны.

Освобожденное тело в век, когда промискуитет был репутационным риском для мужчин и пятном позора для женщин, — главная тема «Колетт», которая не считывается ни с постера, ни из трейлера.

Сила Колетт именно в том, что она не отделяла сексуальные переживания от человеческого опыта, а талант Найтли — рассказать эту уникальную историю свободы, избегая стандартных актерских клише. Костюмная мелодрама, которая на самом деле куда больше, чем просто костюмная мелодрама».

  • Персона
    Кира Найтли
    Каренина и боевая подруга «Пиратов Карибского моря»
«Балабанов», «Клипмейкеры» и «Медея»: что смотреть на кинофестивале «Зимний»?
«Балабанов», «Клипмейкеры» и «Медея»: что смотреть на кинофестивале «Зимний»?
«Балабанов», «Клипмейкеры» и «Медея»: что смотреть на кинофестивале «Зимний»?
Пять книг Григория Остера, которые стоит прочитать современным детям
Пять книг Григория Остера, которые стоит прочитать современным детям
Пять книг Григория Остера, которые стоит прочитать современным детям
Хелена Бонэм-Картер высказалась в защиту Джонни Деппа и Джоан Роулинг
Хелена Бонэм-Картер высказалась в защиту Джонни Деппа и Джоан Роулинг
Хелена Бонэм-Картер высказалась в защиту Джонни Деппа и Джоан Роулинг
Топ-7: аквапарки и другие водные развлечения в Петербурге
Топ-7: аквапарки и другие водные развлечения в Петербурге
Топ-7: аквапарки и другие водные развлечения в Петербурге
Создайте уникальную страницу своего события на «Афише»
Это возможность рассказать о нем многомиллионной аудитории и увеличить посещаемость