Некая группировка с автоматами наперевес занимает офис одной компании. Два дня спустя, если их требования не удовлетворят, они станут убивать людей. В заложниках сорок человек. Но власть никак не реагирует. Здание не окружают. Заложников не спасают. Время спустя захватчики отпускают женщин. Ноль реакции. Два дня спустя отпускают остальных. Тишина. Один из группы, отчаяв­шись привлечь внимание к акции, взрывает себя на площади перед администрацией, а лидер группировки приходит сдаваться властям — опять-таки, чтобы привлечь внимание. Но там ему доходчиво объясняют: сегодня выигрывает тот, кто не играет. Нет информации в СМИ — значит, считай, ничего и не было. Взрыв на площади был назван несчастным случаем. А захвата заложников как бы не было и в помине.

В одной пьесе Наталии Мошиной город Москва, да что там — цивилизация в целом представлялась жителям богом забытого острова Рикоту чьим-то амбициозным вымыслом. «Жара» про то же, но сложней и по мысли, и по драматургической технике. Мошина использует изощренный нелинейный монтаж: в одном сюжете (захваченный офис) действительность оформляется как мнимость, в параллельном сюжете (условная Лубянка, куда приходит сдаваться лидер группировки) мнимость саморазоблачается устами одного из ее творцов. Мошина ­дает предельно конкретную метафору полуобморочного состояния общества — это жара, и возможность сколь угодно широко интерпретировать, кто эти четверо, которых жара не сморила. Владимир Агеев не склонен сгущать краски и формулировать, так сказать, свои требования к власти. В его спектакле роль гэбэшника — вернее, целую вереницу гэбэшников, всех на одно лицо — исполняет великолепный Борис Каморзин, аккомпанируя своим циническим руладам на фортепьяно. Четверку террористов играют Сергей Друзьяк, Михаил Горский и Иван Макаревич с Павлом Артемьевым. Агеев сделал эту четверку борцами за сохранность московской старины, а захваченный ими офис принадлежит компании, на совести которой снесенный центр Москвы. Хотя при желании четверку можно принять за музыкантов — в противоположность гэбэшнику, определившемуся с репертуаром, они еще находятся в поиске темы. В начале спектакля актеры натя­гивают черные пиджаки, галстуки-селедки и рассуждают про своих персонажей, Летова, русский рок, про то, что западло петь на русском, а также какой будет русская песня, за которую будет не стыдно. В финале один из них, тот самый, что решит в отчаянии подорвать себя, запевает старую русскую — про войну.