Алексей Казанцев руководит Центром драматургии и режиссуры, из которого на большак московского театра выбрались и современная пьеса, и целое поколение артистов, чувствующих себя в новой драме как рыба в воде. По этой причине Казанцева можно называть продюсером, причем успешным, хотя на своей «некоммерческой антрепризе» состояния ее руководитель не сколотит. Но зарабатывать театром удается много кому, и мало кто из них оставит хоть складку на подоле истории. К Казанцеву же история приглядывается еще с семидесятых, когда он, ровесник тех, чьи пьесы идут сейчас в его театре, и сам был известен как драматург, один из «новой волны». Их — Петрушевскую, Славкина, Злотникова, Казанцева, Коляду — обвиняли в том же грехе, что и авторов «новой драмы»: в беспросветном негативе. С той разницей, что их пьесы рассматривали с идеологической советской колокольни. «Старый дом» Казанцева, к примеру, чуть было не запретили. Что в ней было крамольного — бог весть. Может то, что лектор общества «Знание» крестится при председателе домкома, а может то, что сам председатель, человек активной гражданской позиции, выглядит совершенной сволочью. Как бы то ни было, в 1978-м Виталий Ланской поставил «Старый дом» в Новом драматическом, и в вслед за тем пьесу о Ромео и Джульетте из московской коммуналки играли везде, где был театр. Она, Саша Глебова, — из пролетарской семьи; он, Олег Крылов, из интеллигентов. Два мира — и одно детство в старом доме, где когда-то жил Толстой, а сейчас расквартирован людской муравейник, в котором невозможно сохранить ни чувство, ни достоинство. Светлана Врагова ставит пьесу почти тридцать лет спустя, и история о том, как взрослые уроды истребили первую любовь Саши и Олега (Мария Орлова и Олег Царев), звучит на сцене ее театра как угодно — только не ностальгически. Сценограф Лариса Наголова придумала конструкцию — скелет двухэтажного дома с остатками лепнины. Ее вращают, поворачивают то так, то эдак, но с какой стороны ни посмотри, ничего хорошего она не сулит. Режиссер форсирует краски. Пролетарии у нее гипертрофированно уродливы, интеллигенты беззубы, а загребающий комнату за комнатой активист Рязаев в исполнении Сергея Пинегина, артиста малого роста и крупного дарования, вырастает к финалу из грязи прямо-таки в князя тьмы, призывая на сцену военизированное подразделение своих слуг. Достоверная в деталях (халаты, школьные фартуки, мужские майки), в общем Врагова подходит к делу куда серьезнее и разбирается не с пакостью советского общежития — со вселенским злом. Поэтому она вписывает житейскую историю в ту систему координат, которой органически свойственны апокалиптические настроения, чрезмерность и надрыв, — в модерн (так, собственно, и называется театр Враговой). Надо видеть, как рифмует она излом рук декадентки-литераторши (Елена Стародуб) с кружевным ар-нуво старого дома; как похожа встреча влюбленных годы спустя на сцену Треплева и Нины из финала «Чайки»; как сгущается в спектакле ощущение неизбежности беды. Предполагает ли все это пьеса «Старый дом»? По крайней мере она этому не противится, а это свойство — впитывать в себя множественные смыслы — есть свойство классики, сертификат о принадлежности к которой Врагова выдала Казанцеву своим спектаклем аккурат к его шестидесятилетнему юбилею. Обоих поздравляем.