В Апарте я попал совершенно случайно: гулял, увидел, зашел и купил билет. Спонтанно. И с интересом стал ждать, оставалось полчаса до начала, что такого оригинального и вкусного покажут. Показали.
Наконец-то представлена совершенно новая, сверхновая трактовка романа Солярис. На этот раз, с псевдогулаговским уклоном. Актеры бродят по сцене в тюремных робах, с написанными на спине именами, хлебают баланду из походных котелков армейского типа, а один и вовсе перманентно находится под следствием, дает показания. Замкнутый мир станции, замкнутый мир колонии, нечеловеческие условия, борьба бессмысленна так же, как и порка океана рознами. Лем. Солярис. Помесь Соляриса и "В круге первом".
Теперь об актерской игре. В программке было написано, что этот продукт суть "сценическая постановка театра". То есть, как хочется думать, собрались четыре актера вместе и давай играть. Дирижера, тьфу, - режиссера никакого не было. Потому что только отсутствием режиссуры можно объяснить представленный уровень актерского мастерства. Уровень школьного спектакля. Но если режиссура была... а в программке написано "режиссер: Андрей Любимов", то экипаж научной станции, кроме тюремных, приобретает черты явного дурдома. Фигуровский (Кельвин) представляет тип идота обыкновенного. Он произносит много текста, с потаенной радостью: смотрите сколько слов я выучил, - но ни разу этими словами не живет. Этакий говрящий вслух авторский текст мальчик, дабы до зрителя дошла фабула. Идиотка влюбленная: Зыкова (Хари). Все реплики произносятся интонационно одинаково, любовь опошляется до сериального уровня, даже сцена с рагневанной Хари показывает не взрыв эмоций, а напоминает скорее девушку, которая сама не верит, что может рассердиться. Идиот восторженный: Дежин (Сарториус). Этот персонаж понадобился режиссеру только в одной сцене. С дебильно-восторженным видом он доносит зрителю мечты о силе духа, разума и грядущих победах человеческого мозга. По лицу жующего яблоко Любимова (Снаут) ясно, что все эти слова полная чушь собачья, в отличии от вопроса, когда и что они будут жрать завтра.
Любимов - единственный трезвый, пусть и много пьющий, человек на станции. Доктор в дурдоме, пахан в бараке. Единственный, на чью игру можно смотреть, не поджимая со стыда пальцы в ботинках. Но и это правильно. Кто-то ведь должен оттенять идотский бред о любви Кельвина, восторженные речи Дежина и томительное (более напоминающее "Каааай" Герды) "Криииис" Зыковой ?
Делая идиотский спектакль об идиотах, Любимов, тем не менее, старается ни на йоту не отсупить от канонического текста. Но режиссерское желание добавить конраста, поддать жару, почетче нарисовать идиотский характер перевешивает, и в худшую сторону. Вместо того, чтобы убрать художественные пересказы, которые в интонационном пересказе Фигуровского все равно вызывают зевоту, Любимов делает собственные вставки.
Ракета, на которой отправили в космос первую Хари, оказывается "последней". Это подчеркивается много раз, как же так - идиот Кельвин последнею ракету пустил в расход. Но ближе к финалу выясняется, что 1. последнюю ракету можно догнать (на предпоследней?) 2. последнюю ракету можно вернуть. К сожалению, зал очень маленький, поэтому приходилось делать титанические усилия, чтобы не заржать.
В самом начале, Кельвин заявляет, что он, мол, не физик и во всяких там "излучениях" ничего не петрит. Спустя десять минут Кельвин делает некие "расчеты" на вычислительных машинах. Спустя сорок минут Кельвин делает доклад Снауту о возможных последствиях дестабилизации нейтринных структур. "Браааавоооо!"
До своей логики доходит и реквизит. На сцене присутсвуют. Два иллюминатор, через них Снаут и Кельвин смотрят вниз, на Солярис. Большой люк, видимо, тамбур к последней ракете. В финале Кельвин достает из этого люка куски голубой материи, символизирующие одновременно Солярис и рожденную им Хари. Телефонная трубка на веревочке - в нее Снаут звонит в улетевшую ракету. Магнитофон, монитор, разбросанные бумаги - все идет в ход. Единственным загадочным предметом остается пионерский горн, как и трубка, на веревочке. Никто, ну, никто в него ни разу не подудел. Тоже ведь "режиссерский ход", только совсем абстрактный. Что он хотел сказать этим горном?