Один рецензент в 1898 году высказался в том духе, что после «Снегурочки» в Мамонтовской опере с лирически-прекрасной Надеждой Забелой-Врубель страшно выходить на улицу, погружаться в малоприятную действительность.

В новом спектакле малоприятная действительность не за стенами театра, а прямо на сцене. Любимый материал художника Георгия Цыпина — полупрозрачный пластик: на этот раз из него сделан суперзанавес, изображающий промозглый грязноватый Петербург. Здесь начинается пролог, когда, как поет переделанный в бомжа Леший, «конец зиме пропели петухи, Весна-Красна спускается на землю». Земля берендеев откроется за супером: ледяное царство, но еще и немножко карамельное — на взгляд Снегурочки, которая пока ребенок, а ведь все дети норовят облизать сосульку, как леденец.

Именно ребенок — не тетенька, которую «давайте позовем все вместе, дружно». Никакой елочности не будет — как нет ее в пьесе Островского, по которой сам композитор написал либретто. Будет много странного и, возможно, страшноватого. Берендейскую слободку образуют люди-домики, в царских палатах ходят живые яйца, Мороз дефилирует в костюме от Армани (на самом деле, как и все остальные, — от Татьяны Ногиновой), чучело Масленицы высится алой пальмой и к тому же поет басом, семиметровый призрак Снегурочки, за которым гоняется одурманенный Мизгирь, станет метаться в проходе партера, каким-то чудесным образом рассыплется на бабочек, а те разлетятся по залу («Если нам это разрешат», — говорит режиссер Александр Галибин), ледяное поле превратится в озеро, потом встанет вертикально — и окажется Солнцем-Ярилой. В общем, хоть опера огромная (четыре акта с прологом), не соскучишься.

Не только благодаря изобразительному и трюковому богатству (не говоря уже о звуковом), но и потому, что любовная интрига — исключительного накала. Знаю немало режиссеров — из тех, что побойчее да понаглей, — которые сделали бы из «Снегурочки» историю про излеченную фригидность и про первый сексуальный опыт (героиня ведь поет, тая: «Но что со мной — блаженство или смерть?»), утыкали бы сцену чем-нибудь фаллическим — ссылаясь на символику древнеславянских обрядов, связанных с плодородием, — и все такое. Вышло бы «актуально». И нестерпимо пошло.

Галибин же ссылается на русскую философию всеединства (В. Соловьев, Бердяев и т.д.), выдвинувшую идею одухотворения плоти: любовь соединяет дух и плоть в одно целое. Что, собственно, и происходит со Снегурочкой, но искания ее души и пробуждение плоти, изумительно тонко показанные в музыке, на сцене можно выразить лишь метафорически. Это в Мариинке и пытаются сделать. Люди, берущиеся за Римского-Корсакова, должны быть стыдливы, но нечасто такие попадаются — а вот вроде нашлись.