Все три действия спектакля смотрел как три отдельных действа, абсолютно самостоятельных, разных и стилистически и содержательно. Пространство сцены оценил как две самоценные декорации вместе не складывающиеся даже композиционно в картинку. Авансцена - пространство комнаты, за ней вид на дом. Общее - только гамма грязноватых цветов(любимая у Марголина). Вопросы о единстве встали сразу на уровне мелочей и замысла. В начале спектакля возникали проекции как в немых фильмах с объяснением сюжета, в данном случае содержательно ничего не добавляющие. Странно, если режиссер счел их необходимыми, то почему только в первой сцене. Дальше и так все будет понятно? Дальше то как раз все путаней и путаней. Каждая сцена наделена подобной "фишечкой" режиссер поиграет в нее и бросит, поиграет и бросит. Причем выбор сценических задумок достаточно случаен, ведь вполне можно было пустить эти самые проекции в любом эпизоде. Но не тут-то было, объяснить почему Бархатов перестал использовать проекции вполне становиться ясным, когда понимаешь, что тебе просто предоставляется взглянуть на еще один плод фантазии режиссера. Следующей сцене - другой замысел. Первая возлюбленная Гофмана - Олимпия с тупым лицом появиться на экране, назойливо акцентированная около 20-ти минут от сценического действия. Да что там от действия - от музыки. Стремительный вальс был отвлечен действием на экране, на котором худая актриса угловато, не в такт музыки двигалась. Хочется продолжить рассказ, да не зачем - он будет в том же духе.