Отрицательные отзывы о спектакле «Пять вечеров»

На стене со скрипом карандаша по картону возникает рисунок: пальто на крючках, двустворчатая дверь. Нарисованная радиоточка, подпрыгивая от усердия, командует делать наклоны туловища. Сухонькая женщина Тамара (Полина Агуреева) слушается и комично вращает бедрами. Стук в нарисованную дверь — и бумага разлетается в клочья: в воображаемую питерскую квартиру на улице Восстания, дом 22, вваливается Ильин (Игорь Гордин). За бумажной дверью обнаруживается деревянная, она может открываться и закрываться, а в какой-то момент створки и вовсе снимают с петель и выносят. Ровно так же застегнутая, фигурально выражаясь, на все пуговицы Тамара распахивается навстречу давно выдавленному из памяти чувству.

Бумажный, точнее картонный, — ключевое слово в случае спектакля Виктора Рыжакова на новой сцене «Мастерской Фоменко». Пластикой актеры слегка напоминают картонные игрушки (хореография Олега Глушкова, гласит напечатанная на куске картона программка). На сцену падает вырезанная из бумаги снежинка. Картонные слова скрывают истинные желания; иногда кажется, играют Ионеско. «Уговаривать не собираюсь!» — говорит Тамара Ильину и перекрывает телом дверной проем. «Раздевайтесь», — говорит она Тимофееву. «Не стоит, я на минутку», — отвечает тот и раздевается. «Садитесь». — «Рассиживаться некогда» — и садится. Вот только абсурдисты использовали автоматическую речь, чтобы показать уничтоженные человеческие связи и самую потребность в них. У Рыжакова ровно наоборот. Герои скрывают за казенной картонной речью горячие чувства и взаимное притяжение.

Как режиссер Рыжаков сложился в постановках пьес Ивана Вырыпаева, при этом он с большим уважением и нежностью относится к Володину и его драматургии (в Питере он руководит Володинским фестивалем). Он читает ­пьесу Володина как текст, выходящий за рамки и своего времени, и царившего тогда на сцене реализма. Самую задушевную советскую пьесу он ставит в жанре, который сам называет «дурацким театром». Но боюсь, это неточное определение: актеры (включая Евгению Дмитриеву, Алексея Колубкова, Артема Цуканова и великолепную студентку Яну Гладких) если и валяют дурака, то самым элегантным способом. Этот специфический способ существования актеры с Рыжаковым искали полтора года, пытаясь (я так думаю) примирить между собой володинский гуманизм с современным театром, который не оставляет гуманизму ни щели. Казалось бы, тупиковый путь. Но у Рыжакова уже получалось подобное (например, в мхатовском спектакле «Прокляты и убиты» по Астафьеву). Получилось и на этот раз. Людей несгибаемого послевоенного поколения сыграли, не при­бегая к рабской имитации. «Дурацкий театр» со своими бумажными снежин­ками выглядит во сто раз правдивей реалистичных постановок, где Ленинград засыпает целлулоидный, неотличимый от настоящего снежок.