На авансцене – тёмная морская пучина, куда многие заглядывают со страхом. Почти всё время спектакля звучит шум и рокот волн, лишь изредка уступая потрясающей музыке Латенаса или живого пианиста (Кизелис) – а иногда, что свойственно Някрошюсу, звучит (именно звучит!) тишина. Но это скорее палуба корабля, нежели суша – где-то позади всегда виднеются пассажиры, трясущиеся от качки, с тюками пожиток в руках, на заднике – ярусы матросских гамаков, похожих на собранные паруса, вместо мачты – высокая линейка, воткнутая в табуретку. Жители затерянного блуждающего островка всё время чего-то ждут – машут гудящим проплывающим пароходам, подают им знаки, зовут к себе, но тщетно: ничего нового не происходит. Приходится развлекаться доступными средствами – например, два впавших в детство брата-старичка, смотрящихся близнецами (Викторас и Ионас Баублис), играют в песочнице, где Эмилия (Жемелите) и находит обронённый платок. А Яго (Казлас) любит смотреть сквозь дырочку в донышке пустого цветочного горшка – так весь мир сужается до точки, всё выглядит маленьким и незначительным, даже Отелло (Багдонас). Этот белокожий, белобородый мавр в белом плаще всегда где-то рядом и серьёзней всех: он – капитан, тянущий за собой целую флотилию корытец, с повадками хемингуэевского старого рыбака, то играет на губной гармошке, отбивая ритм босой ногой, то подогревает жестяную кружку на костре. Он внешне спокоен, но в нём дышит скрытая агрессия – не порывистая, а столь же спокойная, львиная, осознающая свою несокрушимую мощь, и время от времени она проявляет себя: так он хватает за руку Дездемону (Шпокайте), внимательно и долго заглядывает в глаза. Яго не терпится стать выше своего генерала – Отелло стоит у линейки, а хорунжий пытается забраться к нему на плечи, но из этой затеи ничего не выходит: соперник должен быть повержен. И мы уже знаем, что слабая лодка протаранит флагман, не осознавая, что поднятая волна сметёт и её саму. Для удара Яго выбрал самое слабое место мавра: жена – единственное существо, которое может диктовать свою волю Отелло. В невинности этой Дездемоны не приходится усомниться, это капризный ребёнок, бегающий с другими девушками – Эмилией и Бьянкой (Жижайте), искренне увлёкшийся затеей помочь увальню Кассио (Якштас), канючащий, топающий ножкой, бьющий тарелки. Но есть у Отелло на неё управа – он с лёгкостью поднимает её в охапку и подносит к краю бездны, та вырывается, кричит от ужаса. И он всё-таки верит в клевету, и слабеет, и сдаёт, и теперь-то Яго может пнуть льва: «не поднимайся!»: взгляд сверху вниз – вожделенный признак доминирования. Загнанный зверь ещё бросится на него, но он готов стерпеть что угодно, лишь бы дождаться финала своей затеи: смерти Дездемоны. Это не убийство: в отличие от Гамлета, хотевшего отправить душу врага в ад, без покаяния, Отелло заботится о том, чтобы его любимая отмолила грехи и попала в рай. Это исполнение титаном мифологического масштаба своего неотвратимого долга перед подвластным ему миром – он жертвует самым дорогим ради искоренения порока, могущего разъесть корабль изнутри. И эта неизбежность, предопределённость осознаётся им как будто с самого начала – и материализуется тиканьем множества будильников, разрешающимся их оглушительным одновременным звоном: время пришло. К последнему действию четырёхчасового спектакля, в которое Отелло входит уже не с обнажённой саблей, а с чем-то больше напоминающим костыль, страшное оружие Яго – платок – возымел свой разрушительный эффект: недаром от падения на пол этого невесомого лоскутка ткани раздавался громовой раскат или треск, словно от пробоины. По крепким створкам ворот по бокам сцены потекли, засочились, журча, струйки воды: скоро флагман будет затоплен и пойдёт ко дну. «Я её люблю, а если разлюблю, случится хаос» - эти слова были пророческими. Напрасно Отелло полагал воду покорной ему стихией, пил её вместо вина – Эмилия скажет ему, что если воде подобна Дездемона, то сам он подобен пламени, на котором вместе с коварным предателем приносил клятву мести. Они слишком разные, несовместимые, взаимоуничтожающие – нежность и страсть, хрупкость и сила, юность и зрелость, беспечность и тяжкие заботы. Великолепны все последние сцены: мавр целует край свадебной простыни, выбранной Дездемоной своим саваном, – у этой простыни тот же узор, что и у рокового платка. Он приближается к ней на четвереньках, как и положено зверю, душит её, а она, падая, поднимается снова и снова и бросается целовать своего палача. Смотреть на преступление собираются все, но никто не в силах остановить его: трубу затыкают платком, заглушают траурный звук, Отелло вырывает его, публика аплодирует великолепному звуковому приёму. И не Родриго (Трепулис), а Отелло ранит Яго в ногу, понимая, что для честолюбца увечье хуже смерти; костылём тот выбирает ту самую линейку, уже не символ собственного величия, а обломок чужого. Умирать капитан ложится в выдолбленный в виде узкой лодки гроб, напоследок поцеловав и спихнув в бездну свои корытца – потом туда же, за ними, опустят и его самого. Флотилия затонула, но на смену прежнему капитану-«варвару», оказавшемуся слишком легковерным и суеверным, приходит новый – нет, конечно, не Яго: управлять Кипром вправе только тот, кто способен общаться на «ты» с водной стихией. Это Кассио – он неожиданно обнаружит богатырскую стать и крикнет под занавес, как прежде кричал Отелло, опасным волнам: «Прочь!», чтобы они не захлестнули его корабль.

18.10.2010
Комментировать рецензию

«Отелло» Э.Някрошюса - и вальс и трубный глас…

Когда в финале (более чем четырехчасового спектакля) погасили свет, но продолжал звучать будоражащий вальс с механическим звуком (для специально подготовленного фортепьяно), а в сумраке был виден только абрис театральной сцены (а вернее – алтаря оперной сцены), я вдруг понял что-то весьма важное для себя. Почувствовал, что понял… Если бы спросили – что? Не смог бы ответить внятно. Нет, это никак не связано ни с ревностью, ни с любовью «без меры», завистью или подлостью - о чем обычно принято ставить «Отелло». Может быть, это понимание того, как сочетается свет, цвет, текст, музыка, интонация, форма. Как это все связано… Можно сказать иначе – на мгновение появилось беспредметное ощущение картины мира и устройства Меня…

Эймунтас Някрошюс – удивительный мастер. Привычный (теперь уже) своими художественными средствами – без экзальтации, без поиска новых форм он легко создает (лепит) целый мир, который кажется абсолютно натуральным. Именно натуральным, но не реальным… Это другая реальность – реальность Някрошюса. С его полотнищами, рубищами, деревянными предметами домашнего обихода из какого-то забытого краеведческого музея, характерными движениями актеров, их простыми крепкими лицами. Всё не из этой жизни…не из этой… Может быть, в этом секрет ? Возможно, поэтому это зазеркалье натуральной нереальности так манит и не отпускает? И так многое объясняет?

«Отелло» Э.Някрошюса – это еще идеальный звук. Саундтрек – безупречен. Ничего более совершенного с точки зрения музыкального фона в драматическом театре я не слышал.

Об энциклопедии символизма и метафор Э.Някрошюса следует говорить отдельно… В «Отелло» одним из заглавных сквозных символов –выступает глиняный цветочный горшок с дренажным отверстием. Яго играет с этим горшком, целует и так трогательно прислоняет его к лицу - то ли прячется от мира, то ли смотрит на него сквозь дырку. По ходу действия горшок наполняется водой (воды вообще много в спектакле, как и любви…), служит фонтаном, заполняется цветами и…разбивается вдребезги, конечно. А в финальной сцене Отелло после убийства жены прислоняет горшок к лицу, так же, как Яго. Но отчетливо понятно, что для Яго – горшок – камера обскура (способ восприятия мира), а для Отелло – пустота, просто дырка. Удивительный контраст. Этот простой горшок творит чудеса. Например, сильно очеловечивает Яго. Вообще, у Э.Някрошюса нет злодеев и праведников, но есть поступки и их эстетическое восприятие, есть процесс исследования и есть его результаты - ответы на тот самый вопрос - как и чем, связаны между собой свет, цвет, текст, музыка, интонация, форма, мои чувства и поступки. Теперь ясно, вот этим непрекращающимся прекрасным фортепьянным вальсом и сопровождающими его пронзительными звуками трубы…

Постановка идет уже 11 лет, актеры взрослеют, меняются, а мы смотрим сейчас "как с чистого листа". Сложное произведение, непростая режиссура, но зато в зале оставались самые стойкие.
Вот мы и увидели Отелло белым, каким был его прототип. Актер играет очень сильно, харизматично. Дездемона - как украшение, пластилин, из которого Отелло пытался лепить что хочет, но видно не судьба - "каждый слышит только то, что хочет слышать, и видит только то, что хочет видеть", а кроме того, чисто мужское соперничество вылилось в череду убийств ни в чем не повинных женщин.

Первый раз была на Някрошюсе. Жестко выстроенный спектакль, где каждая деталь отточена до совершенства и работает определенным образом. Даже самое отвратительное состояние актеров не сможет как-то значительно повлиять на спектакль. Места для импровизации нет. В роли Отелло далеко не мавр, но внешность у него тоже не героя-любовника, поэтому замена кажется равноценной.

«Отелло» - самый музыкальный спектакль Някрошюса. Вообще, у него всегда музыки немало, но здесь она звучит особенно громко и часто – и это только в пользу общему настроению, потому как здесь музыка еще и особенно красива, а также по большей части живая – пианино и труба...
Практически все время действия спектакля где-то позади главных героев сидят два мужичка – и трясут канистры с водой. Типа, чтоб вода бултыхалась, чтоб ее присутствие постоянно чувствовалось – история-то у моря происходит… Временами к ним присоединяется кто-то третий, или даже трясут они свои канистры вчетвером; бывает, что никакой воды они не трясут, а просто отчего-то тусуются на сцене… Но они всегда почти что есть. Безусловно, это самый яркий образ из всех спектаклей Някрошюса…
Настоящая трагедия в спектакле начинается после убийства. До него все шло, как шло – ну как обычный спектакль, более-менее экстравагантный, оригинальный и так далее. А после убийства все пошло совсем по-другому: Някрошюс дал Отелло время на раскаяние. Много времени. Отелло после свершенного очень долго молчит, обдумывая содеянное. Так, чтобы все его поняли, прочувствовали его страдание – и сами зарыдали, покрытые горем и печалью… В принципе, весь спектакль построен вне реплик – на том, что спрятано между строчек и выловлено из бездны режиссером. Но все третье действие практически все - в молчании. И именно весь этот огромный безмолвный финал и делает спектакль Большим событием.

В темноту уходит Отелло, благородный мавр на службе венецианской республики, влача за собой, как Гулливер, венецианский флот, составленный из деревянных корытец. Суровый мавр, чьи мысли почернели вслед за кожей, но чернотой заемной, не своей. Как будто закоптились сажей от огней ночных дозоров или запачкались чернотой смолы, которой заливают щели между корабельными досками. Но если смола не дает кораблю тонуть, то этот черный яд, влитый в уши Отелло предателем, напротив топит хрупкий, с парусами из кисейных занавесок, кораблик семейного счастья. Темной кипрской ночью беспрерывно перекатывающее камешки море рождает не Афродиту, а нечто противоположное – чудище с зелеными глазами, ненасытного демона, уничтожающего всех без разбору – и правых, и виноватых. Камни плачут, наблюдая как ослепленная доблесть роет могилу себе и всем окружающим. Плачут от невозможности словом или делом предотвратить эту чудовищную несправедливость. Но зрителям, наблюдающим трагедию, не позволено даже и этого скромного удовольствия – надо держать себя в руках, ведь они находятся в театре.