В спектакле «Ночи Кабирии» ни минуты не говорят в простоте — только поют, когда не поют — танцуют, а порой и поют и танцуют одновременно. Иными словами, «Ночи Кабирии» можно было б аттестовать как полноценный мюзикл, хотя Пушкинский театр — не то из снобизма, не то из ложной скромности — назвал его «музыкальной драмой». Ну драма так драма. В ее основе лежит сценарий Феллини. Музыка принадлежит не Нино Рота, о котором вы подумали, а Раймонду Паулсу, и сравнивать с фильмом самого Феллини этот спектакль нет нужды: он вполне самодостаточен и крепко стоит на ногах. Крепко стоит еще и потому, что его постановщик Алла Сигалова, вообще-то, на минуточку, танцовщица и хореограф, поставила актерам не только мизансцены, но и пластику, так что по части танцев и других телодвижений «Ночи Кабирии» ничуть не напоминают хромые «мюзиклы» других драматических театров. Александр Орлов поместил на сцену гигантский покатый круг, так что когда он поворачивается к публике крутым своим боком, там обнаруживаются гримерки кабаре (Кабирия у Сигаловой, вслед за мюзиклом Фосса «Милая Чарити», превратилась в танцовщицу из дешевого кабака). Когда круг делает поворот, из-под колосников спускают экран, и перед ним разыгрывает, отбрасывая на экран зловещую тень, свой сеанс гипнотизер. Здесь Кабирию и увидел злодей в помятой шляпе (Александр Арсентьев). Эта сцена, где Кабирия, угловатая и дерганая клоунесса с лохматой шевелюрой (Александра Урсуляк), словно оттаивает под гипнозом и курлычет нежно о любви, — одна из самых сильных сцен в этом спектакле, отточенном, лаконичном, изящном. Одного эпитета к нему ну никак не пришьешь: «легкий». Чего-чего, а легкого дыхания артистам драмы, запыхавшимся от бега по наклонной, не хватает.