Огромный атриум еврейского культурного центра ЕСОД и в самом деле навевает мысли о тоталитаризме: подобные архитектурные реминисценции из эпохи Римской империи обожали тираны XX века. Уж не знаю, что там себе думали зодчие ЕСОДа, но вряд ли могли представить такое: вдоль стен, как в гетто, жмутся зрители, а посредине вышагивают юноши в нацистской форме. Вчерашние студенты Льва Додина и Вениамина Фильштинского поставили ко Дню памяти холокоста пьесу японского классика Юкио Мисимы.

Сама по себе идея спектакля о нацистских бонзах, о первых кровавых шагах Гитлера на пути к абсолютной власти — это, как говорится, в десятку: врага надо знать в лицо. Смущает выбор драматургического материала. Эстет, нарцисс и провокатор, Мисима только прикидывается, будто вышивает по исторической канве. Пишет ли он о Гитлере или о маркизе де Саде, все это его собственный психоанализ, протоколы дискуссий внутренних демонов. В «Моем друге…» левый нацист Штрассер, скорее всего, аллегория рацио, вождь штурмовиков Рем олицетворяет чувственность, а Гитлер — волю. Как известно, свои пьесы Мисима начинал сочинять с последней реплики: «Политик должен держаться середины», — изрекает в финале Гитлер, истребивший Рема и Штрассера. К дзен-буддизму это имеет отношение, а к антифашизму навряд ли…

В спектакле Семена Александровского звучная мисимовская концовка вымарана, да и вообще, смаковать цветистые фразы, которыми изобилует пьеса, ему явно неинтересно. Гитлер, Штрассер, Рем здесь юнцы, почти мальчишки, заигравшиеся в опасные игры. Андрей Терентьев изображает Гитлера смурным невротиком с тенью бессонниц на бледном лице. Штрассер Ивана Николаева — страстный маньяк идеи с остановившимся взглядом. Видимость спокойствия сохраняет лишь туповатый Рем — Степан Пивкин наделяет персонажа узнаваемыми ухватками недалекого мужлана. Истинным кукловодом оказывается зловещий сталепромышленник Крупп: скупыми мазками замечательный актер Вадим Романов рисует образ немногословного и сдержанного в манерах Сатаны; рога упрятаны под цилиндр. У Мисимы Крупп скорее резонер, но Александровский и компания придают этому герою важное значение; именно он, этот «старший товарищ», — продюсер здешнего «Политзавода», «Фабрики звезд» и «Королевской битвы»; по мановению его руки вчерашние кореша, прельстившиеся властью, перережут друг другу глотки.

В пересказе довольно складно, а на деле не очень. Во-первых. История о «ребятах с нашего двора» — оно, конечно, наглядно, но не стоит обольщаться, полагая, что самый вдумчивый и искренний репортаж из подворотни так-таки гарантированно заклеймит мировое зло. Во-вторых. В классах Додина и Фильштинского учат докапываться до сути материала, но не учат ставить пьесу про другое — не про то, о чем она написана. Мисима берет свое, а отвратительная акустика атриума ему подыгрывает: бесконечные монологи помножены на голосовой форсаж, почти на крик. Трудно поверить, что это про жизнь, а не про какую-то там абстрактную трагедию. И наконец. Не убий, разумеется, универсальная общечеловеческая заповедь; Рема и Штрассера, разумеется, жаль; очинно жалко и расстрелянных белокурых бестий из штурмовых отрядов. Но холокост к этому все же отношения не имеет… То есть абсолютно.