Была в четверг в театре, впервые за долгое время — и одна. Наткнулась в интернете на афишу гастролей «Коляда-театра». Увидела нарезку из «Мертвых душ», где Чичиков, похожий, впрочем, не на Чичикова, а на Хлестакова, пляшет в спортивном костюме в русских узорах под In the Death Car — и поняла, что всё, хочунимагу.
Даже от видео шибало энергией, за которой я лично в театр и хожу, и которую в кино, несмотря ни на какие тридэ, встретить невозможно.
Этой энергии в спектакле (и, очевидно, в Коляда-театре вообще) хоть отбавляй. Правда, методы, которыми она из актеров выжимается, иногда вызывают вопросы — спектакль неровный. Но, во-первых, вопросы возникали у меня не так часто — больше я смеялась. А во-вторых — главное, что в спектакле есть струна, хребет, на котором он держится, и по которому пробегает до финала, где зрителя ждет катарсис (и —спойлер! — переворачивающийся в гробу Гоголь). А там, где катарсис — там спектакль, а не капустник. Хотя капустники тоже дело хорошее.
Струна, на которой все держится — это тот самый (как никогда актуальный) вопрос, который задал Николай Васильевич и который в спектакле повторяется многократно, механически, навязчиво — «Русь, куда ж несешься ты?»
Не дает ответа.
Ни мне, ни режиссеру Николаю Коляде, у которого, судя по интервью, совсем другие представления о том, куда стоит бежать, чем у меня. Что, впрочем, неважно.
«Мертвые души» — это спектакль о том, как русские любят быструю езду, и о том, что непонятно, куда эта любовь Русь заведет. Юные и красивые Чичиков с Селифаном путешествуют по деревням — и на тачке, и бегом, и в плацкартном вагоне поезда — под отвратительные, слишком знакомые, привязчивые песни про водку и дороги. До сих пор Цыганову пою. Отчего всегда самая дрянная песня привяжется?
Пред героями, как и положено, предстает парад характеров — характеров, в которых, как их ни переиначивай, все равно встает Гоголь в полный рост, раз уж осталось хоть сколько-то гоголевского текста.
Так, например, я была в недоумении, когда Собакевич заговорил голосом Ельцина. Зачем? А низачем, — просто голос Ельцина подходит Собакевичу, и это все равно Собакевич, а не пародия на Бориса Николаевича.
Чем ближе к финалу, тем условнее становятся персонажи. Например, невыносимо гротескны дамы в париках-ирокезах, совсем куклы — я засыпала на их разговорах. Впрочем, их условность удачно оттеняла одну внезапно покинувшую кукольное гоголевское пространство героиню — Коробочку. Если бы у меня был букет, я бы его отдала как раз Тамаре Зиминой, которая ее играла. Сцена покупки душ с ней самая смешная. А затем Коробочкин одинокий вызывающий ватник среди униформы остальных персонажей — то адских хохломских спортивных костюмов, то белых бальных платьев, — и ее трогательная дубинноголовость становятся теми самыми нотами, которые превращают капустник в спектакль.
Все герои механически мелют — «Русь, Русь, куда, куда» — и это означает на самом деле только «Быстрее, быстрее, все равно куда!», и только Коробочка хочет понять, что же происходит, и от того выглядит совершенной дурой. Как все действительно живые люди. И именно с ней говорит грустным тонким голосом юный Гоголь — потому что до остальных не достучаться. И даже Чичиков, вроде бы гибнущий в финале под бременем идиотской клеветы — или засыпающий — у ног Гоголя, все равно до самого конца интересуется в основном быстрой ездой. И какой же русский ее не любит?