Спектакль в Санкт-Петербурге

Из Кариота

Ошеломленные вышли с дочерью со спектакля Романа Муромцева «Из Кариота»! По-хорошему ошеломленные)

Ну, во-первых, это ни на что не похожее из того, что мы посещали вдвоем) А я после многолетнего детско-юношеского театра уже сильно поотвыкла от «других» постановок. Это даже не совсем Андреев, хотя текст абсолютно андреевский. В свою очередь, мы помним, что и Леонид Николаевич-то не совсем Библию пересказал) Перечитать повесть перед просмотром, думаю, будет не лишним. Именно этим мы с Кирюней накануне и занялись) Я читала ей вслух, отвечала на вопросы и делала попутные разъяснения. Дите слушало с интересом и после просмотра подтвердило, что так ей действительно было легче понимать происходящее)

Очень целостный спектакль! С огромным количеством образов (засветились даже Толстой с Достоевским)! С потрясающими актерскими работами (Анна Щетинина, Алексей Кормилкин, Дмитрий Честнов, браво)! С необыкновенным музыкальным рядом (проповедь под Zonne Rammstein)! С финалом, которого нет у Андреева, но, который до нельзя апофеозен, громок и восхитителен!!!

Спасибо режиссеру за такой потрясающий взгляд!

«Из Кариота» — о происхождении. от открытого рта, непонятно откуда взявшихся слёз до мурашек по телу. трогательно и эмоционально. один из впечатляющих спектаклей Муромцева. актёры — Щетинина, Кормилкин, Честнов — удивительно перевоплощаются, заставляя не только проникаться к их героям, но и испытывать отвращение. на контрастах спектакль качает на качелях. и из этих чувств сложно сформулировать стройную мысль. только «вау, очень круто». как только будет возможность, посмотрю остальные спектакли этого режиссёра и приду снова на «Из Кариота»!

После «Ёлки и Ивановых» я авансом записала Муромцева в любимчики, так мне было вкусно и мурашечно. От «Из Кариота» в пространстве Узел я ждала такого же мощного ощущения, ещё и тема одна из моих акцентных: церковное детство, любимый текст Леонида Андреева, монолог Иуды из «В рыбачьей лодке» ещё одного Романа — Габриа — в «Мастерской».

А дальше началось (на 30 минут позже, к слову… очень не люблю такое): апостолы — капризные раненые дети, синтепоновая рыба, детская горка-Голгофа, крест-истребитель, статуя Учителя в иконографии «Христос в темнице», Rammstein, Понтий Пилат кгб-шник, булыжник хлеба, мёртвая собака с душком, сигареты Пётр I и др. Иуда — андрогин в кожанке с камнем за пазухой, Фома — тот самый сын маминой подруги, и ведомый дворовый мальчишка Пётр, по совместительству Достоевский. Это как я люблю, метафора в метафоре, нужен декодер, но.

Контекст — постапокалиптический двор с эмоциональными качелями… сюрреализм, символизм… Челюсть иногда роняла, особенно когда начали летать молнии, но для меня это было не тонко, со смещённым в сторону абсурдного комизма контрастом. Не хватило драмы и разрыва, прожигающей подлинности и боли. Я устала в какой-то момент от интерактивного блуждания по метафорам. Хотелось перестать разгадывать и думать о спектакле, и начать что-то чувствовать. Не случилось. А значит попал (или я попала) не туда.

Зачем статуя-Христос начал отвечать, всё хорошо же было?

Надела свои психоаналитические очки и смотрю спектакль снова. Интересное упражнение:

А если Иуда — не про предательство и дихотомию, а про боль невозможности быть любимым без условий и предварительной чистки зубов? Иуда не злодей, а тот, кто слишком пристально всматривается в лицо Учителя — и не находит в Его взгляде тепла. Раненый мальчик с вопросом всей жизни: «Почему Он не любит меня?». А Учитель — светящийся столб безответности, молчаливый и нереальный. Иуда бьётся об него, как мотылёк об абажур лампы. То в виде блудницы, то демона в коротких штанишках, то злобной старухи, то преданного рыцаря в доспехах… меняет маски, только чтобы заметили! Пусть даже через предательство и жертву, если другого языка любви не выдали.

Он единственный, кто живой? Вокруг — заповеди, чёткие рамки. Зачем совесть, зачем думать и вовлекаться, включать в розетку свои внутренние весы Киббла? Иуда орёт о своей неподъёмной любви, хочет быть узнанным, даже если цена — собственная казнь, муки совести. Он любит Христа слишком сильно — до отвращения, до разрушения, до акта предательства как последней формы сближения.

И здесь проступает андрееевская плотность: Иуда как носитель непереносимой истины. Он слишком чувствует, слишком знает, слишком видит — и не может отвести глаз. Его не просто не любят — его не выдерживают. Потому что его боль — настоящая и голая, как нерв. И, как любой хорошей психике, этой системе легче его изгнать, чем встретиться с этим криком в упор.

Андреев видел в Иуде мертвеца среди живых, а в спектакле Муромцева он живой среди системных покойников, менее многослойных и сложных.

Это даже не про добро и зло, это про «заметь меня, молю!», про фрустрированную любовь, которая становится театром саморазрушения. Если меня не любят — значит, любви не существует!? Но надежда, что всё же да — тихо светится в узле петли. Может, тогда Учитель поднимет глаза и скажет: «Я тебя вижу! Ты — есть!»

Иуда — отражение Учителя с изнанки, лицевая сторона его человеческой Тени. Он не опровергает, а повторяет с искажением, как любой хороший симптом. Он сохраняет связь с Истиной через страдание, отрицая застывший ритуал и упрощение. Он живой.

Помню и люблю этот спектакль с первого показа на каком-то там ярусе Александринского театра в не помню каком году. Авторская интерпретация известной библейской истории от Андреева и Муромцева попутешествовала по многим площадкам, везде она разная, даже актерский состав меняется, но эффект непременно впечатляющий, даже если вы агностик. Анна Щетинина в роли Иуды - неповторима, животные и рыбы тоже крутые.

Неповторимый и узнаваемый почерк Романа Муромцева тонкой нитью проходит через каждый спектакль. "Из Кариота" не исключение. С первых минут погружаешься в таинственный и слегка мрачный мир. Песочница, качели, камни, Егор Летов и Рамштайн- всё, что нужно для потрясающего спектакля. Хотя, конечно, ещё нужны хорошие актёры. И они там есть. Меня особенно восхитила Анна Щетинина. Всем советую посмотреть