Злоключения ветхозаветного мученика Иова легко найдут отклик в самом черством сердце. Был Иов праведник из праведников и благоденствовал в окруже­нии счастливых домочадцев. И вдруг все прахом — нищета, проказа, смерть жены и детей. «Что это, Господи?» — вопрошал Иов. Господь молчал, но потом все разъяснилось: то была проверка. Что бы тебе ни выпало — молчи, терпи, не спраши­вай «За что?», не ропщи. И воздастся. Австрийский писатель Йозеф Рот не открыл Америки (хотя действие его вышедшего в 1930-м романа «Иов» отчасти происходит именно там), зарифмовав мучения библейского страстотерпца и исторический путь еврейского наро­да. До наступления эпохи газовых ка­мер такие рифмы еще не резали слух. Очень хотелось верить, будто погромы — лишь проверка, а земля обетованная не за горами.

Что именно толкнуло гражданина (прежде советского, ныне американского) Льва Шехтмана взяться за текст Рота здесь и сейчас, ясно не вполне. Вроде бы Шехтман и главный герой «Иова» Мендель Зингер родом из одних и тех же мест — Прикарпатской Украины (да и худрук Молодежки Семен Спивак откуда-то из тех краев). Чем не повод? Вот только разглядеть в представленной публике «драматической поэме» (жанр, обозначенный на афише спектакля) намек на автобиографию нелегко — разобраться бы с судьбами героев.

Мендель, бедный учитель, вслед за сыном Шемарьей эмигрирует из Российской империи в США. Плюсы: его дочь Мириам избавится от дурной привычки путаться с казаками (в Америке их нема). Минусы: младший сын, эпилептик Менухим, останется сиротой (больных в Америку не берут). Но переехали-таки, и вроде все путем, но тут грянула Первая мировая — Шемарью немцы убили, и старшего сына Иону убили, жена Менделя от расстройства умерла, а дочь сошла с ума. К тому же по казакам скучала, поэтому крутила шуры-муры с каким-то мистером Глюком. Тогда Мендель кипу долой и давай заниматься богоборчеством. Но дверь отворилась, зашел франт в остап-бендеровских белых брюках и говорит: «Я, папа, ваш сын Менухим, совсем вылечился и стал прекрасным музыкантом. Don’t worry, be happy». The End.

То, что в спектакле достойная литература обратилась в черновик сценария мыльной оперы, — результат дурной инсценировки: скороговоркой пересказан сюжет, а психологические мотивировки героев отданы на откуп хореографу Сергею Грицаю, который научил актеров разнообразным прыжкам. Особенно увлеченно танцами иллюстрируются эскапады Мириам: юная актриса Радевич задирает юбку, а трое пылких казаков рвутся подержать ее за стопу. Выглядит это как неуклюжая пародия на психологический балет Бориса Эйфмана. Валерий Кухарешин (Мендель), слава богу, не танцует, но и сыграть во всю мощь таланта ему не дано. Нужно произносить километровые монологи-ремарки: «Я такой-то, живу там-то, переехал туда-то, а это такой-то, он идет туда-то». Адов труд. Единственная актерская удача в «Иове» — жена Менделя Дебора в испол­нении Аллы Одинг. Оказывается, в амплуа женщины на грани нервного срыва она может быть удивительно органичной и страстной. Бог же в спектакле присутствует в виде небритого мужика во фраке на голое тело, время от времени остервенело кидающегося в героев конфетти. Каков Бог, таков приход.