Ужасно похвально в театре работать с гениальным поэтическим словом. За это респект Каменьковичу. Удивительная вещь, но поэму, действительно, не испортили. Чтение Никиты Ефремова очень соответствует духу И.Бродского.
А.Аверьянов весьма удачно инкрустировал поэму музыкальными паузами, сам их исполнил и, самое главное, хорошо сделал речитатив "и он ему сказал".

Но сценографию и общую драматургию удачными не назовешь. Школярский наскок, какие-то очевидные решения. Неудачен Смольянинов-Горчаков. В отличие от Ефремова, который органичен в поэзии Бродского, Смольянинов - напоминает десантника, читающего стихи. В целом, вышло - для умных школьников старших классов.

«Больница. Ночь. Враждебная среда» - слышит и видит публика. Точно по тексту и в точном соответствии с ним сыграли премьеру в театре «Современник». Этого обычно и ждут зрители (в отличие от критиков, ждущих прямо противоположного) и этим не удивишь. Но, если указать, что автор текста – Иосиф Бродский, поэт, не признанный, правда, таковым районным судом, то подобная точность изумляет. А если помнить, что речь идет о поэме «Горчаков и Горбунов», еще до просмотра возникает знаменитое «не верю».

«Другая» сцена театра своими названием и камерностью, будто специально выдумана для спектакля, в котором главные герои изолированы от всего внешнего: «хроноса, космоса, эроса, расы, вируса», как писал поэт. Камерность здесь буквальна. Белые стены желтого дома, скелеты коек, скованный решеткой пейзаж за окном. Пушкинское «все бело кругом» здесь возведено в ужасающий абсолют.

Время года – зима. Февраль. Тот самый пастернаковский, о котором пишут «навзрыд». Герои мерзнут, коченеют и поглядывают на сокамерников, вымороженных насквозь, – рядом с ними куклы, манекены, а вернее чучела людей – конечный продукт лечения. Недвижимы, невозмутимы, покойны. Покойники.

Иосиф Бродский, переживший на себе методы (ка)лечения психиатрических заведений, убедился в том, что законы и надежды науки и религии легко опровергаются. Можно убить душу, можно уничтожить человека в человеке, оставив нетронутой оболочку. Сроки сокращены до недели. Выхваченное время действия – страстная неделя – неделя до Пасхи. Это не семь дней творения и даже не семь дней в надежде на воскрешение. Это просто срок, который истекает вместе с силами, волей, словами.

Трактовки дуэта Горчакова и Горбунова в литературных изысканиях встречались самые разные: от религиозных, где Горбунов – Христос, а Горчаков – Иуда, до научных, где герои символизируют два полушария мозга. Одни апеллировали к психиатрическому фону произведения и утверждали, что речь идет о раздвоении личности, другие – брали выше и утверждали, что все дело в гороскопе и влиянии знака Близнецов (это знак Зодиака Бродского и героя поэмы). Сценическая трактовка Евгения Каменьковича хороша именно отсутствием категоричности. В ней со сцены ничего не навязывается публике. Ничего однозначного. Возникает фрагмент Тайной Вечери, уравновешивающийся разговорами в ночи героев (или героя). Когда же звучит на невинный диалог: ”Который час?” “Да около ноля”./ “О, это поздно”. “Не имея вкуса/ к цифири, я скажу тебе, что для/ меня все “о” – предшественницы плюса” прогрессивная публика считывает «около ноля» в одно слово, памятуя роман В. Суркова и всю заваруху вокруг него. И вот уже плюс- не плюс , а крест, и дуэт–не дуэт, а тандем… А на сцене за такие ассоциации могли бы скрутить, для профилактики.

14 глав - 14 сцен на двоих. Снова число семь и пласт ассоциаций с ним связанных. Двое – Никита Ефремов и Артур Смольянинов. Для обоих – эти роли, если не этап, то уж точно испытание актерских возможностей. Смольянинов-Горчаков – юркий, въедливый, пытливый (пытающий собеседника допросами) персонаж. Многочисленные движения и жесты не отвлекают от слова, от очень трудного для восприятия слова автора. Непосредственность цитат из премьерных интервью актера, мягко говоря, настораживала, но игра, органичность и существование «перед лицом молчания» зрительного зала заворожили. Не сглазить бы, но в данном случае – это большой этап в театральной биографии актера.

Горбунов же для Никиты Ефремова, да и для зрителей, – испытание. Скучно всем и публике и, что хуже всего, актеру. Здесь Горбунов – смирившийся, сломленный. Кажется, что ему вкололи изрядную дозу снотворного и потому он говорит тихо, двигается медленно и нехотя. Да, сцена с биением об стену эффектна, но в этом заслуга стены. Его герой, конечно, засыпает в финале вечным сном, но до того он должен, если не страстно проповедовать, то хотя бы переживать страсти. Реальность сна, применимая к поэме, отнюдь не определяет манеру игры, ведь и во сне есть действующие лица. Ефремов – лицо бездействующее. И его дивный голос, которым наградила его природа и генетика, бездействует с ним заодно.
Но центром и соавтором спектакля являются не вынесенные в название лица, а другой неприметный (в поэме) персонаж. Актер Андрей Аверьянов, исполняющий роли врача и Мицкевича, соседа по палате главных героев, устраивает настоящую феерию. Ему отведена роль конферансье, объявляющего, а вернее, исполняющего названия глав поэмы. Получается из этого целый концерт. Музицирует, поет, играет моноспектакль без слов – наблюдать за этим одно удовольствие. Он же ответствен за музыкальное оформление спектакля и, вероятно, ему зритель должен быть благодарен за кульминационную сцену, когда герои, произнося реплики, на первый взгляд (слух) абсурдные, перебрасывают друг другу яблоко под звуки врывающегося в вакуум больничный палаты, танго. Яблоко – плод древа познания – и есть тот смысл, который то ловят, то упускают герои и зрители.

Оформление спектакля, над которым работали сразу три художника (Александра Дашевская, Валентина Останькович и Филипп Виноградов) – отдельная удача спектакля. Здесь также просматривается верность тексту. В поэме символ моря занимает особое место, как и в спектакле, где по бокам сцены развешены морские пейзажи, а на белые стерильные стены проецируются волны, по которым скользит гондола. Черная венецианская гондола, на которой провожали в последний путь неисцелимых. Северная Венеция – родина поэта, Венеция южная – последнее пристанище. Минимальными, но точными средствами передана и эпоха. 60-е гг., а значит « вся безумная больница у экранов собралась» и глядит на то, что «в области балета мы впереди планеты всей». А тут вдруг санитары докладывают, что спутник выведен на орбиту и звучат бурные и продолжительные. В финале телевизор зальет морской волной, накроет и пейзаж за окном. Зимние узоры замалюет, перечеркнет мрак и возникнет черный квадрат в прокипяченной белой палате. Отбой – объявят врачи. С еще одним днем покончено.

«Ну, что тебе приснилось, Горбунов?» – открывает и завершает спектакль. Круговая композиция. Только круг адов: Горчаков доносит на Горбунова, «скрашивает время», скрадывая его у приятеля. Тот и не сопротивляется, благодарен за возможность диалога. Но у Горбунова-Ефремова такая усталость в глазах и такое снижение тонуса, что, кажется, он готов к тишине. Бессрочной.

У Пастернака «до рассвета и тепла еще тысячелетье», у Бродского нет даже таких отдаленных перспектив. Ни намека на воскресение. Смерть – это всегда финал. В лучшем случае - финал спектакля.

“Комсомольская правда” http://kp.ru/daily/25773/2757351/

Прекрасная постановка очень сложной поэмы! Игра актеров выше всяческих похвал! Читают Бродского так, как сам на бумаге не прочтешь... Осмысленно... И в каждой фразе, реплике чувство, которому веришь. На Другую сцену Современника хочется возвращаться. Мне очень-очень понравилось! И мне кажется, что И. Бродскому спектакль пришелся бы по душе.

"Горбунов и Горчаков" - поэма Иосифа Бродского. А ещё - спектакль в театре "Современник" с Артуром Смольяниновым и Никитой Ефремовым. О бесадах одного человека и другого - в сумасшедшем доме. Или не одного и другого, а одного-другого, внутри себя, с самим собой. Можно понимать и так и так.

Один герой (Смольянинов) - проще, земнее, ниже; другой (Ефремов) - замысловатее, возвышенней, тоньше. Обоим плохо, они страдают и от себя, и от всего этого мира. Куда деваться? только разговаривать, и смотреть в окно (а там всё то же недвижное время), и смотреть сны, и опять разговаривать - о снах: и к чему эти лисички, и зачем море? И делиться безумием с врачами, и доносить им о безумии, об однообразии; а не безумны ли врачи?

Это любовь, а любовь это - предисловие расставания. Это болото, из которого хочется выбраться, воскреснуть, сжечь крест крестообразным дымом, вот и воскресенье, а ты - умер. Он убил тебя. Ты убил себя. Горько, Горчаков. Кончено. Остаются только сны - не об этом мире, о ином: о море, о лисичках, будь они неладны.

"Горбунов и Горчаков" оказались тем спектаклем, который обязательно смотреть не меньше двух раз. Плотность текста, насыщенность смысла, градус накала настолько плотный, что в первый раз ты пропускаешь мимо точно не меньше половины, не успевая осознать. Наверное, где-то в глубине неудовлетворённость записывается и остаётся в голове как маленький комарик: "Сходи ещё".

Этот текст обязательно надо было ставить, он, как пьеса, требовал инсценировки, и жить по-настоящему начал, только когда его сыграли живые люди.

В отзывах видела мнение, что из постановки невозможно понять, что двое главных героев - это не два разных человека, а раздвоение личности одного. Может, и так. Чтоб увидеть раздвоение, нужно было сходить на этот спектакль ещё раз.

В тексте Бродского есть всё; режиссёру нет необходимости что-то упрощать или трактовать - только вдумчиво прочитать и увидеть. У Бродского есть чёткие намёки на развоение, но нет однозначной констатации этого - понимай, как близко. И эту двойственнось удалось сохранить режиссёру Евгению Каменьковичу целым рядом приёмов, которые надо суметь заметить и оценить. Как невозможно однозначно объявить после прочтения, кто же в самом деле Горбунов и Горчаков, так невозможно это объявить и после просмотра.

И смотришь спектакль, как на ту картинку с вращающейся девушкой: вот она кружится направо. Но стоит чуть задуматься, или отвлечься, или специально напрячься, перенастроив восприятие, - как вот уже закружилась налево. Вы говорите Горбунов и Горчаков - два полушария мозга, рациональное и иррациональное? Так или нет - но для полноты картины, сидя в зрительном зале, придётся поработать обоими полушариями.

Мрачный в общем-то спектакль получился вчера отчего-то очень воздушным и искристым. В том и прелесть смотреть одну и ту же постановку несколько раз - одинакового настроения не будет. Артур Смольянинов, которого я толком не заметила в первый раз, раскрылся в этот раз для меня. Его Горчаков, присевший у изголовья уснувшего Горбунова, трогателен и драматичен. Энергичное танго, внезапно заполнившее больничную палату в одной из кульминационных сцен, почти кружит персонажей и, кажется, закружит и тебя - настолько сильно впечатление. Почти больно, когда оно обрывается и - это сразу становится понятно - не повторится вновь.

По счастью - повторить можно, сходив ещё раз. Понимая, что опять придется пережить и обрыв, и смерть.

Бродский сложен для понимания... Бродский сложен для восприятия, когда ты его читаешь, а тем более, когда слушаешь... именно поэтому я считаю, что молодым и, наверное все таки, талантливым актерам это удалось...

зал был полон, что было приятно - сезон заканчивается... зрители были на редкость культурные - это плюс... из минусив: мы первый раз были в зале Другой сцены и сидеть два часа на неудобных стульях было тяжело... однако, если ты пришел смотреть про боль и одиночество здоровых людей, вынужденных находиться в психбольнице - неудобство в районе пятой точки только помогает проникнуться ситуацией...

постановка не вызывала каких то бурных эмоций... но с другой стороны - зачем? ведь основное внимание уделено душевным переживаниям всех героев... да и в самом произведении - палаты и кабинеты... однако, было видно, что многое продумано в сценах, даже по мелочам...

вообще мы хотели посмотреть на Ефремова... и он нас не подвел... он был хорош в своих страданиях, искренен... да, я думаю найдутся такие, кто скажет "не смог, не дотянул... не отец и не дед"... а по мне, так я рада, что у нас есть такая молодежь, как Ефремов старший из самых младших и Смолянинов, хотя тут я даже не знаю что сказать, потому что очень хорошо к нему отношусь, но в этот раз он был явно слабее..

в общем и целом, мы остались довольны... вышли с очень положительными эмоциями... я не рекомендую ходить на этот спектакль людям, не представляющим кто такой Бродский... тем, кто не готов вникать в смысл сложных предложений... на этот спектакль идут не те, кто ищет легкость сюжета, а те, кто готов к душевным переживаниям...

Обожаю Бродского, но ребята (Никита и Артур) делают с ним что-то непостижимое.
Во-первых, эмоции. Это без комментариев.
Во-вторых, ритм. По хорошему, быстроват. Постоянно всплывал в памяти голос самого Бродского, читающего собственные стихи... не вяжется. Хотя, может, это и плюс спектакля - затянули бы, и стал бы неимоверно скучно.
В-третьих, и за всем этим - игра. Очень болезненная, надрывная... спасибо!

Мы попали на спектакль совершенно случайно, должны были идти по пригласительным на "Играем... Шиллера!", но сердитая тетенька-кассир, сказала, что все билеты на этот спектакль проданы, и мест больше нет, мы начали возмущаться, и в качестве моральной компенсации получили билеты на Бродского. Другая сцена- она "другая" в самом хорошем и удивительном смысле. Когда находишься в такой непосредственной близости к актерам ( а я сидела на первом ряду) и всему происходящему, кажется, что можешь вот-вот вскочить с места и ворваться в действие и тоже стать участником событий, героем или, может быть, не совсем героем...Когда свет почти гаснет, когда звучат клавиши пианино, как капли воды - ждешь, затаив дыхание,что будет дальше... Я вообще люблю Бродского, очень отрывочно, кусочно, но восхищаюсь им... Потому что, после прочтения некоторых стихотворений, можно замереть и чувствовать жизнь- почти осязаемую и горячую. Эту атмосферу Никите Ефремову и Артуру Смольянинову удалось передать сполна- атмосферу жизни, протекающей за пределами психбольницы и так нелепо застывшую в причудливой позе в ее стенах. Некоторые моменты спектакля показались жутковатыми и от этого еще более интересными. Самый прекрасный и таинственный момент - эта сцена, где герой смотрит в окно и там, как картина застыли женщина ( его жена), потом картина оживает, женщина прикуривает сигарету... Дым... Все это волшебство на небольшой сцене, без каких-либо шикарных декораций. Бродский знал, как это, находиться в психлечебнице и иметь статус сумасшедшего, психбольного, стойко все это пережил, выстоял и снова писал... Свои бесконечные витиеватые строчки, порой не совсем понятные. У актеров второго плана почти нет реплик, но им удается подчеркнуть атмосферу неопределенности и отчасти тоскливой безнадежности пациентов больницы. Я вообще не думала, что Бродского можно показать в театре, оказывается - можно...

О Г и Г в современнике
Искренне никому не желаю попасть на Горбунова и Горчакова Бродского в Современник.
Вероятно, все полтора часа вам будет скучно. Но больше вероятности в том, что это убьет. Зайдете за несколько мгновений до начала и увидите овощей-манекенов. На авансцене - в креслах-каталках. В глубине – на кроватях. Добро пожаловать в палату психушки. Когда все зрители найдут свои стулья, станет темно, и в течение нескольких секунд вы будете пялиться во тьму, такую, как опущенные веки обычно создают тебе для сна. Пока вас занимает темнота, Горбунов -Ефремов ляжет на койку и укроет голову одеялом. После чего Андрей Аверьянов возьмет на фортепиано несколько нот и пропоет имена героев. Со светом войдет Горчаков -Смольянинов. А дальше с каждым появляющимся словом вы будете умирать. Конечно, иногда будете смеяться. Над яблоком, например, которое когда-то сорвали он и Ева, а теперь являющееся предметом страсти Мицкевича-Аверьянова. Или над диктаторскими замашками врачей. Но этот смех не спасет. Вы не воскреснете, подобно Горбунову-Моцарту-Христу. Вас уже нет. Завернутая в мокрую простыню, ваша душа будет биться в конвульсиях. Никто не освободит от этой простыни. Вы выйдете на ЧП и поползете до метро. Когда вас привезет домой, перечитаете бродскую поэму. Потом стихи. Потом снова поэму. Вы будете искать в интернете танго, которое кинули в ваши уши в театре. Ничего не найдете. Вы будете мечтать о телескопе. Откроете афишу современника, попытаетесь купить билет на ближайший спектакль Г и Г. Не выйдет. На следующий день будете дозваниваться в кассы. Не дозвонитесь. Поедете в театр и купите билет. В двух-трехнедельном ожидании не раз откроете страницы поэмы, слыша голоса Никиты и Артура. С надеждой на воскрешение, на «обратный эффект» пойдете снова. Но снова будете умирать. По-другому, но умирать. Вас уже ничто не сможет спасти.
Если судьба вам не велит идти туда, прислушайтесь к ее голосу.