Весь мир - дурдом, и актеры в нем - люди. Постановка поэмы Бродского достойна попытки по определению. Другое дело, что из этого в принципе может случится. Горячечный ум, приютивший в себе двух лицедеев, насыщен личными и культурными аллюзиями. Исполнители прокрикивают текст как в бреду быстро-быстро, не успев толком разобрать. Палата тем временем живет своей чудной жизнью. Жизнь за окном все та же: "вторая половина февраля, земля, больничная аллея". "Фрейд говорит, что каждый - пленник снов".

Когда я учился классе не то в восьмом, не то в девятом, мне поручили подготовить доклад по роману «Мастер и Маргарита». Не сильно смущаясь грандиозностью поставленной задачи, я, с маминой помощью, написал доклад. В нем что-то говорилось про сюжетные лини, их параллели и пересечения, про исторический, фантастический и юмористический аспекты. Кажется, даже было рассуждение на тему, кого автор считает главным героем романа. Примерно посередине моего выступления учитель вежливо прервал меня просьбой: «А ты не мог бы коротко пересказать нам содержание?» Доклад был заброшен, а у одноклассников в головах остался, полагаю, лихой коллаж из котов с пистолетами и обнаженных летающих дам. Потому что даже для невежественного меня задача такого масштаба – пересказать «Мастера и Маргариту» - была заведомо неподъемной.

Примерно такой же казус происходит с поэмой «Горбунов и Горчаков» в интерпретации театра «Современник»: нам пытаются пересказать поэму про психбольницу. Сам Бродский, побывавший в ней дважды, говорил Соломону Волкову: «Русский человек совершает жуткую ошибку, когда считает, что дурдом лучше, чем тюрьма». В спектакле же психбольница не то что хуже или лучше тюрьмы, но скорее напоминает поезд дальнего следования, в том числе ритмичностью существования в нем. Происходящее на сцене жестко вставлено в рамку распорядка: ночь, день, таблетки, обед, доктора, ночь, день. Остановки мелькают, подчиняясь расписанию движения. Доктора в этом вагоне сродни проводникам, Бабанов с Мицкевичем просто молчаливые попутчики, «ссака» не вызывает брезгливости, а на жалобы героев «мне холодно» правильный ответ: «оденься». Но во всякий поезд пассажиры садятся добровольно, а сам поезд рано или поздно куда-то приходит. Именно поэтому фраза: «Ты застрянешь здесь навечно», - со сцены звучит не приговором, а фигурой речи, очередным «сказалом». Зритель не верит, что «это - катастрофа».

В поэме Бродского условность больницы проникнута ужасом. Тем ужасом, который сам автор подметил у Фроста, - ужасом недосказанности: «В общем, тюрьма - это нормально, да? В то время как сумдом...» Ужас скрывается за разговорами о лисичках и о море, за жалобами на холод, за самим союзом двух странных, не похожих друг на друга людей. В самой казенности и нейтральности определения «враждебная среда» скрывается ужас. Два человека ночью в холодной палате жмутся к батарее, смотрят сквозь решетку окна на звезды и шепотом разговаривают о зодиаке. Прямая речь, многословная и не всегда связная, является декорацией к смыслу, постоянно намекает на реальность, прямо не называя ее. Целая глава поэмы состоит из слова «сказал», превращая его в звук и лишая смысла. Реальность – прошлое с лисичками и морем, любовь, которая осталась за стенами больницы, тело, запертое за решетками на окнах, и дух, который готов вырваться за эти решетки, – эта реальность подразумевается на фоне декораций из слов. Поэтому остаться навечно в больнице – действительно катастрофа, и герой неизбежно должен умереть, так как пережить эту катастрофу он не в состоянии.

Насколько мне известно, записи авторского прочтения поэмы в природе не существует, как не существует и авторского комментария к ней. Профессиональные исследователи толковали фабулу поэмы очень по-разному: от противопоставления «Бог – Черт» (ГОрБунов – ГОРЧаков), через основную дилемму философии: «идеализм - материализм», до трактовки в духе времени: «интеллигенция - народ». В интерпретации «Современника» фабулы нет как таковой: зрителя не отягощают вопросом о том, что символизируют персонажи, предъявляя их воочию в условно-больничных декорациях. Условность больницы в постановке Каменьковича не страшная, если не сказать уютная. В ней, как в дискуссионном клубе, ведется бесконечный диалог двух героев на фоне статистов Мицкевича и Бабанова. Отправной точкой этого диалога являются сны. Если бы не жалобы на кормежку и холод, можно было бы предположить, что героям интереснее и важнее всего продолжать этот диалог, что они зависят не столько от санитаров и решеток на окнах, не говоря уж о прошлом, сколько друг от друга и от продолжения своей беседы. Диалог выходит на передний план, больница сужается до декорации, ни о каком ужасе речи нет. Разговаривая, герои, как положено в театре, выдерживают паузы, становятся в позы, повышают голос (ночью в общей палате, да), ускоряют ритм. И в результате смысл сказанного, словно тот «сказал», стирается, как старая монета, до полной неразличимости. В конце концов, и Горчаков доносит со скуки, и Горбунов погибает по нелепой случайности.

Говорят, что постановщик начинает там, где закончил автор. Пересказ Каменьковича заканчивается задолго до того, как автор начал. Несмотря на то, что постановка строго следует тексту, в результате она оказывается меньше, чем сам текст. После просмотра в памяти остаются не ужас умолчания, а многословность, белизна, скорее символическая, чем конкретно-больничная, доносы и доктора, срисованные у Милоша Формана. Это пример того, что пересказывать не обязательно своими словами. Можно прочесть авторский текст с точностью до запятых, и все равно получить пересказ.

Евгений Каменькович для "Современника" этой осенью поставил "Горбунова и Горчакова". А я же как раз только что видела его "Улисса" у Фоменко, и мне понравился он. И знаете, "Горбунов и Горчаков" были не так ужаснs, как могли бы. Внятной рецензии не получится, наверное, но могу оставить свои впечатления. Это малая сцена (Другая сцена) "Современника". На сцене больничные койки, несколько стульев, советский телевизор, в нем идет балет (в тексте есть "Уланову я вижу и Орлову"), мягкая стена из натянутой эластичной ткани и большое окно. Окно наиболее интересно. Часть действия при этом идет на галерее сцены, заставленной фикусами в кадках. То, что на сцене так много народу, в первый момент удивляет: там и медсестра, и Мицкевич, и Доктор, и Бабанов, и люди-куклы (пожалуй, люди-куклы, выносимые к ужину и к телевизору, - небольшая, но удачная находка) - сцена маленькая, и все это вместе создает толпу и давку. читать дальшеГорбунова играет Никита Ефремов, Горчакова - Артур Смольянинов, и то ли там и нечего толком играть (все же не драма), то ли что-то пошло не так в режиссерском замысле и актерском воплощении, но смотреть очень скучно. Что-то все время происходит на сцене, они ходят, сидят, лежат, перемещаются, падают на кровать, садятся по-турецки, повисают на решетке окна, шумно умываются в раковине, кидают друг другу яблоко - но зачем это все, понять невозможно. Ни зачем это все само по себе, ни какое отношение это имеет к тексту (нет, формально - имеет. Но ровно ничего не добавляет тексту). Эта пара актеров не образует дуэта, и в этом, видимо, основная проблема спектакля. Ефремову безразличен Смольянинов, Смольянинову безразличен Ефремов. Им нет никакого дела друг для друга. Они не стараются даже и сделать вид, что нуждаются друг в друге. Хотя понятно, что в поэме они представляют друг для друга мир, заполняют друг другу вселенную, являются условием жизни друг для друга и формой жизни друг друга, что они творят друг друга и одновременно являются друг другом, и при этом являются одним целым. Это не симбиоз, не диффузия, не сиамские близнецы. Это взаимное со-творение, проникновение и уничтожение частями одного целого - друг друга. Ничего подобного на сцене никто не играет. Там два совершенно самостоятельных человека, которые бесконечно уныло пререкатся с друг другом как надоевшие супруги. В спектакле, по сути, нет ни конфликта, ни кульминации, и поэтому развязка выглядит неуместной.
Образ Медсестры неудачный, прямолинейный, гротескный (у Каменьковича вообще заметная склонность непременно ввести комического персонажа или траги-комического, но с перевесом комизма, даже если его на самом деле нет) представляет собой сочетание сестры Милдред Рэтчед и медсестры из порно-фильма. Рецензенты отмечают, сколь прекрасен Аверьянов в роли Мицкевича, пропевающий у рояля названия глав поэмы. Аверьянов, безусловно, прекрасен, но в роли Доктора. Он очень старается образовать дуэт с роялем, но это не получается. А вот сцены у врачей - вообще лучше в спектакле, действие внезапно оживает и обретает смысл с появлением Аверьянова-Врача, и Медсестра (Плаксина) его не очень портит, хотя речи о дуэте и здесь не идет. То, как подается текст, как актер владеет интонацией, то как двигается Аверьянов на своей галерее (довольно скупо двигается) - это все очень хорошо. Отдельно я волновалась за "Песню в третьем лице" ("А он ему сказал") - но Аверьянов прекрасно с ней справляется.
Кроме людей-кукол, из удач нужно назвать то, как в третьей главе ("Они теперь мне снятся. А жена // не снится мне. И правильно. Где тонко, // там рвется.") за окном появляется комната в теплом красном свете, и стол, и женская фигура за столом - это театр-иллюстрация прекрасно и просто "говорит" на фоне белых палат и черного зала Другой сцены. В том же окне временами еще показывают Венецию и море.
То, как Ефремов прыгает и бьется в эластичную стену-простыню - плохо (просто потому, что Айитиро Миягава и Савако Исеки в "Черном монахе" Дзе Канамори делали ровно то же самое (стена слева, Миягава справа) в тысячу раз лучше, а этот балет вызвал самые разные отзывы у зрителей). Кстати сказать, та же простыня испольуется как экран для тени - очень сильный прием для аскетичного на приемы спектакля, не знаю, было ли это хорошо, не уверена.

Искренне не советую этот спектакль неподготовленным – ибо до боли скучно, практически невозможно высидеть 1,5 часа. Актеры играют хорошо, но спектакль это не спасает. Стихотворный текст воспринимается очень тяжело. Действия, происходящие на сцене, и слова, произносимые актерами – друг с другом не связаны. Если основная идея была в том, что главные герои – это 2 сущности, живущие в одном человеке, то из спектакля вы этого никогда не поймете. Затрагиваемые проблемы (если они есть), на сегодняшний день не актуальны, а героям сопереживать не получается, так как никакие душевные струны они не задевают. Два мужика в психиатрической больнице от нечего делать спорят, о чем ни попадя, так как делать там больше нечего - то дерутся, то обнимаются, обсуждая эфемерные вопросы бытия. На минуту один из них вспоминает, что у него жена и дочь, тоскует непродолжительно, но потом возвращается к разговорам об устройстве вселенной. Второй мимоходом на допросе у врачей «стучит» на друга, но через несколько минут это хоть какое-то действие тонет в продолжающихся рассуждениях. Аналогия с Христом и Иудой присутствует, но эмоций опять-таки не вызывает. Как-то все очень плоско, очень поверхностно и монотонно. Это как посредственная экранизация хорошей книги – приятно посмотреть только тому, кто в теме, иначе тоска берет. Я не знаю, можно ли было это сложное для постановки произведение как-то оживить: может, как пишут в других рецензиях, нужно было не отказываться от подтекста автора, а наоборот сделать его более доступным зрителю, а еще оставить пятистопный ямб только там, где он необходим. Если нет - вообще не нужно было браться. На мой взгляд, тот кто говорит, что спектакль смотрится на одном дыхании – явно лукавит, либо по каким-то причинам не может судить не предвзято.