ВЫМОРОЧНЫЕ КВАДРАТНЫЕ МЕТРЫ
просмотр «Две Комнаты» в Гоголь Центре 05.06.2018
Наше существование проходит на фоне природных явлений. Различных. Порой незамечаемых. Таких, как солнечное затмение – событие в наших широтах редкое. Но явления проходят, а повседневная бытовуха остается. Эта часть жизни и говорит нам – действуй, руби бабло, получай удовольствие. Так и в Гоголь Центре решили, что сиднем сидеть и бесконечно горевать не стоит, и под конец сезона выпустили треш-балет-угар-трагикомедию – «Две комнаты» (Режиссер-хореограф: Евгений Кулагин).
Интерес к спектаклю определяется количеством вкаченных в него ресурсов. Судите сами – две приглашенные театральные суперзвезды (Инга Оболдина, Чулпан Хаматова) одна из которых, по-совместительству, видный общественный деятель, о чем кричат даже двери ее роскошного авто с размещенными на них логотипами благотворительного фонда. Шесть звезд местных, подешевле (Людмила Чиркова, Людмила Гаврилова, ГошаКудренко, Игорь Шаройко, Один Байрон, Евгений Романцов). Расположенная в глубине сцены декорация-трансформер с движущейся стеной, появляющимися и исчезающими предметами интерьера, проекционное полотно над ней, которое увеличиваетвсе, что происходит в декорации. Два оператора. И много-много дополнительных опций (Исполнительные продюсеры: Инна Солодкова, Анастасия Юшкова). В общем – спектакль – играть, не переиграть, деньги – возвращать, возвращать.
Об опциях особый разговор. Вот дождешься ли от правительства Москвы, в рамках проводимой реновации, хоть лишнего бесплатного сантиметра? А здесь – пожалуйста. Вместо заявленных двух комнат, зрителю представляют две изолированные двушечки (а может и трешечки) с просторным холлом, большой кухней и раздельным санузлом. В квартирах сделан евроремонт. Все выкрашено в белый цвет. Обставлены квартиры: полированными комодами и торшерами из 70-х, шкафами из 50-х и кроватями из 80-х. Сантехника – дорогая, родом из 00-х. Со вкусом все в порядке – его нет, как и стиля (Художник: Ксения Перетрухина). Правда, потом, после спектакля, я подумал, что может быть это такой тонкий режиссерский ход – показать, что сюжеттреш-балет-угара на все времена, без привязки ко времени; ну раз подумал – так тому и быть.
О сюжете. В двух квартирах, за стеной, друг под другом проживают две женские судьбы. Первая – разбитная искательница бабского счастья и собирательница мужчин (Чулпан Хаматова), вторая – мать-одиночка, отпускательница мужчин (Инга Оболдина). Тут наступает день солнечного затмения, к первой приходит продавец солнечных очков, которого не ждали (Игорь Шаройко), ко второй на бровях вползает долгожданный сынуля – Алехандро (Григорий Кудренко). Остальные мужчины начинают лезть из стоящих к зрителю торцами шкафов, кто лицом (Один Байрон), кто голыми ногами (Евгений Романцов).
В Гоголь Центре есть несколько вещей, на которые можно смотреть бесконечно – одна из них–ноги Евгения Романцова. За них Романцову, можно простить всю угловатость игры, да и какому мужику будет комфортно работать, надев женские туфли на высоченных каблуках. А именно это ему приходится сделать в сцене веселья на кухне у «разбитухи».
Так они и проживают, веселясь, страдая, купаясь в ванне, одевая на головы унитаз, отмывая сына, заливая соседку, принимая и выгоняя инженера, травя таракана,пытаясь сохранять женскую форму, разыскивая пропавшего пса и выслушивая нотацииматерей. У всего этого действия есть даже драматург – Евгений Казачков, автор незабываемого монолога – «Алехандро, ты не сын мне! Ты не сын мне, Алехандро» (и так раз десять). Все остальное действие сопровождается пластическими этюдами, достойными работы студентов-первокурсников театральных вузов (Хореограф:Иван Естегнеев).
Об актерской игре: Оболдина (мать-одиночка) играет проникновенно, словно купаясь в роли. Ее героине достаются все монологи, пусть и состоящие из трех пяти слов, со множеством повторений, но их она обыгрывает мастерски, а певческий талант – «Мы с тобой два берега, уодной реки» – чарующе прекрасен. Кудренко (сын, молодой любовник «разбитухи») раскрывает свой истинный талант – комического актера. Хотя о наличии у него этого дара я подозревал и ранее («Физрука» смотрели регулярно). Кудренко – прирожденный комик с большой буквы и мастер меманса. Его актерская палитра включает и краски легкой иронии и яркого гротеска. Появление его в квартире «разбитухи» во всем белом – яркий образ молодого человека, выбравшего путь «служения» деловой женщине. Этого актера мне бы хотелось видеть в роли Керубино или, а почему и нет – самого Фигаро, но вряд ли, –с его любовью к физическому театру, – дождусь. Хороши и Чиркова с Гавриловой (кошки, матери и прочие несчастья). Старая школа, наложенная на новые формы – жгучая, но очень удачная смесь, а форма самих «кисок» в сцене в ванной, где они предстают в зеленых купальниках синхронисток, сшибает с ног. Хаматова также спортивна и гибка. Думаю, что существование в физическом театре позволяет ей неплохо зарабатывать – повертелась, покрутилась, текста ноль, а денежка пошла. Байрон (муж, любовник, собака) играет – исключительно влюбленного в себя Байрона. Человека с легким акцентом. Кроме сцены с псом. Песик в его исполнении – великолепен, так бы и забрал к себе домой (но боюсь, не прокормлю). Главное разочарование – Игорь Шаройко (курьер, любовник в ванной, инженер-таракан). В его исполнении есть и молниеносный отрыв торса от пола, и танцы на полусогнутых ногах, и подобающая растяжка, но все эти приемы не могут перекрыть слабого, вибрирующего голоса, отсутствиевнутренней работы над образами и уплощенности эмоций (да и ноги Шаройко хотя весьма и весьма неплохи, но не дотягивают до стандарта Романцова).
О зрительских впечатлениях. Буду необъективен. Как зритель получаю в награду за любовь к Гоголь Центру две опции. Первая. Быть зажатым за 500 р. на предпоследнем ряду амфитеатра разновозрастными поколениями, справа – четырьмя эстетками-пенсионерками. Слева – двумя молодыми бородатыми «перцами» с многочисленными тату на теле. Ребята,с картонными стаканами кофе в руках, судя по разговорам, какие-то программисты, обладающие, как оказывается, хорошим чувством юмора. И когда, прямо им под ноги грациозно приземляются две очаровательные girls – «веселуха» жмет по газам. Под обсуждение отсутствия коньяка в театральном буфете начинается неприкрытый «сьем», спектакль и громкий смех. Причем, один из них, постоянно комментирует происходящее на сцене, а второй, с ирокезом на голове,заливисто смеется. Девицы млеют, общение с бруталами им явно доставляет удовольствие, как впрочем, и мне наблюдение за всем этим. Так вместо обещанных двух комнат я получаю целую лестничную площадку. Вторая опция – зрители под и надо мной перемещаются на ступени, и я могу скинуть обувь, вытянуть ноги и развалиться на лежанке. Так и поступаю, ухахатываясь вместе с молодежью, периодически извиваясь под звучащую клубную музыку (композитор: Давид Монсо), и подвергаясь испепеляющим взглядам старшего поколения. Ведем мы себя – «трешево», впрочем, под стать самому спектаклю. Веселье заканчивается на сцене в санузлах, где в ванной резвятся Хаматова и Шаройко, а за стеной опускают головой вниз в унитаз Кудренко, а потом одевают его себе на голову Байрони Оболдина. На этом моменте в нашей «комнате» смех и веселье прекращаются, наступает тишина и недоумение. Я все понимаю – постдрама и все такое, но переходящий из спектакля в спектакль унитаз – это уже toomuch! Можно сказать – две премьеры сезона – два унитаза! Пора осваивать и другие виды сантехнической продукции, а не портить актерам всю оставшуюся жизнь. Парни молодые, пылкие. Набедокурят ненароком и, если Байрона уже ничем не удивишь, то Кудренко: что потом «там» делать, как с этим грузом существовать? Предлагаю срочно заменить унитаз на биде! И эстетичнее, и символичнее. На вальсе с унитазом на голове спектакль теряет свои обороты, режиссерская фантазия иссякает, музыка тоже, наверное начинается обещанное нам затмение. И включается новая опция – массовое покидание зрителями зала – как я его назвал – «зрителепад». Двери в зал не успевают закрываться. Такое – редкость даже для меня. За демонстрацию редчайшего театрального явления – «plus merci, monsieur Kulagin»! Так как зрелище недолгое, одноактноевсем покинуть зал не удается и многие успевают увидеть финал. Он великолепен: под нотации мамаш стена уходит вверх, на экране транслируется солнечное затмение, две женские судьбы соединяются в одну, и наступает осознание, того, что, как ни крути, чем не верти, вомногом женский удел в России один, и в конце наступает то, что на языке попсы зовется – «одиночество– сволочь, одиночество – сука».Таким умным концом завершается этот достаточно поверхностный спектакль. Хотя может быть и не такой «поверхностный», если сумел привлечь к себе правую от меня сторону – старшее поколение. Они сидят, аплодируют – актерам, Кулагину, всему в чем-то голубом, тегу – #CвободуКириллуСеребренникову на экране, две из них продолжают сидеть, когда актеры давно покинули сцену, а зрители почти освободили зал. «Что сидим, девочки?» – спрашиваю их и получаю в ответ – «Нам, кажется, что мы не спустимся отсюда»(в Гоголь Центре ступени в амфитеатре очень скользкие, а перила отсутствуют напрочь). Призываю не паниковать, держаться крепче за мои запястья и спускаю «дам» с высоты амфитеатра на грешную землю партера. Выхожу из зала под нескончаемые благодарности и комплименты, звучащие с двух сторон с ощущением, что затмения быстротечны, а мы для «девочек», как и они для «мальчиков» – вечны.

Клим Галёров

Потоки немотивированных странностей. Жаль, что такие хорошие актеры так себя странно тратят. Если говорить о единстве формы и содержания, как необходимом факторе хорошего художественного произведения, то тут содержания практически нет совсем, а форма туманна и трудно воспринимаема. Я очень люблю театр, но тут мне через 15 минут захотелось спать, а через 20 - просто уйти, что для меня огромная редкость. Прекрасным актерам элементарно нечего играть, поскольку собственно пьесы-то и нет.
Но если вы любите искусство абстрактное, туманное, почти невербальное (поскольку сказать просто нечего), концептуальное, с унитазом на голове (разумеется, это глубокая метафора спущенной в сортир жизни), то вам сюда. Всем удачи.

После 10й минуты, по сути, задавался только одним вопросом - что курит режиссер?
Вот просто несколько сцен:
№1 Квартира. Хозяйка, живущая одна, общается с курьером, который ей что-то привез. Вдруг из шкафа вылезает мужская нога. Да, вот так. Просто. Потом медленно вторая и т.д. Потом этот мужик вылезает весь и уходит. Все.
№2. Хозяйка другой квартиры общается со своим сыном. Вдруг к ним в квартиру входит мужчина и держит другого мужчину вверх ногами. И в таком положении его опускает в унитаз. Постояв какое-то время в унитазе вниз головой, он встает и уже унитаз оказывается у него на голове. Сколько-то минут он ходит с этим унитазом по сцене, а затем уходит. Вместе с ним уходит часть зрителей из зала. Я бы тоже ушел, но почему-то сдержался.
Все остальные сцены не сильно отличаются от описанных двух.
Режиссера серьезно торкнуло похоже.
А актеров жаль, потому что они они играют эту ересь.
Видимо это теперь такое современное искусство.

Шел на Чулпан Хаматову. Но, увы. Играть нечего. Текста нет. Сюжета тоже. Действо напоминает сон в душной комнате со странными, причудливыми и неожиданными образами и сценами. Две маленькие квартиры, паралелльное действие (это, кстати, находка): убогий быт, встречи с никчемными людьми, несчастливая жизнь, бездарные дети, нелюбовь и вечный кошмар. Ждут затмения как некоего главного смысла своего нелепого существования. И, конечно, обязательные для Гоголь-Центра мужчины на каблуках и акт дефекации на сцене. Словом, уйти хочется почти сразу. Благо, если заснешь. Не ходите, пожалеете.