Рецензия Афиши
После смерти мужа мать превратила свой дом в застенки, где чахнут, медленно сходя с ума, пять ее дочерей: «Дом Бернарды Альбы» — последняя, невыносимо прямолинейная, пьеса Федерико Гарсии Лорки. Младшая дочь решается на бунт и бежит в ночь к возлюбленному — в ответ мать хватает винтовку и стреляет в совратителя, а дочь вешается. После войны эту пьесу ставили про бытовой терроризм: дом Бернарды Альбы выглядел концлагерем. Позже интересовались испанской психологической экзотикой, беззакониями и грехами людей, живущих по велению крови, — и младшая Адела выглядела Кармен. Достаточно было поместить в центр декорации белый андалузский домик, залить сцену солнцем из софитов, запустить сюжет в ритмах фламенко…
В Малом драматическом театре экзотика и проч. — табу. Сам Лев Додин сочиняет такие театральные тексты — хоть из Достоевского, хоть из Чехова, — чтобы одним боком укладывались в газетный репортаж, другим в традицию русской литературы с ее страстями. Своим ученикам он отдал малую сцену, где один за другим выходят спектакли той же тематики. Лорку выбрал Юрий Кордонский — тот ученик, который уже поставил здесь очень качественное «Исчезновение»: по жанру — хроника самоубийства, по сути — душераздирающая «стори», где взрослая жизнь ребенка войны превращается в пытку воспоминаниями. Теперь вот Кордонский выбрал «Дом Бернарды Альбы». «Толстым белым стенам» Лорки художник Елена Дмитракова предпочла аскетичный темно-серый интерьер с простыми скамьями вдоль стен. В редкие минуты, когда ставни открываются, сквозь них льется жидкий свет холодного лета средней полосы. Песен не слышно. Никакой Испании — такая история могла бы случиться в любом из домов, за закрытыми дверями. Вот мать и пять дочерей вернулись из церкви, похоронив отца. Расселись на скамьях, и Бернарда (Наталья Фоменко) объявляет о своем решении с бесстрастием мирового судьи: никому не совать носа на улицу, разве что во внутренний дворик, и не снимать траура восемь лет. Сцена вторая: распустив дочерей, Бернарда бросается к портрету мужа и только что не топчет его ногами — так танцуют над прахом тиранов. Сцена пятая или шестая: заметив косметику на лице старшей дочери, Бернарда умывает беднягу из ведра с грязной водой и вытирает половой тряпкой. Что удивительно и потому сразу бросается в глаза — за этим жестом нет желания унизить. Это уже бесстрастность не судьи, а настоятельницы, что наказывает неразумную послушницу во имя ее же спасения.
Психологический театр, без аттракционов и реприз, — всегда шарада. Зрителю — разгадывать мотивы поступков, складывать, как пазл, интонации, взгляды, подтексты. Это еще называется «читать театральный текст». Сегодня все меньше режиссеров этому учат, большинство предпочитает не сочинять спектакли, а излагать броские концепции — в программках и с помощью карикатурных решений. Не сказать, чтобы метафоры Кордонского были слишком мудреными: слишком понятно, для чего пять девочек, оставшись одни, скидывают с себя черные одежды и голышом бросаются к окнам, распахивают ставни и машут вслед уходящим в поле мужчинам (чтобы острее ощущалась их беззащитность, обнаженность перед миром, от которого Бернарда наглухо затворилась). Ясно, почему эти пять затворниц, как пчелы, роятся вокруг служанки Понсии, у которой большой опыт сладких грехов. И невозможно смешная бабка-маразматичка (Мария Никифорова) выходит из комнаты-клетки, где ее держат под замком, только для того чтобы Бернарда, почувствовав себя чужой своим же детям и от этого отчаянно бессильной, смогла простонать: «Почему, мама, вы меня ни разу не пожалели, не приласкали, когда я была ребенком?» Но есть моменты, когда забыв про «текст», впитываешь тончайшую работу актеров. Когда Бернарда бродит по ночному дому лохматой тенью — потому что никому не может доверить безопасность своих монашек поневоле. Когда Понсия (Наталья Акимова), только и мечтающая, как бы насолить хозяйке, вдруг кажется почти что шекспировским Яго, соблазняющим доверчивого противника. Но особенно — когда очередной ночью Бернарда вдруг принимается со щемящей материнской нежностью рассказывать о своем страшном опыте, о женской доле в мире мужского произвола. При таком раскладе младшая Адела, отправившаяся в ночь к Пепе-римлянину, выглядит вовсе не героиней, как хотел Лорка, а полнейшим несмышленышем; ее самоубийство, после того как мать выстрелит в Пепе, — не более чем тинейджерский вызов… Когда же Бернарда бросается в комнату самоубийцы и оттуда раздается ее дробный сухой смех, представляется: именно так мог смеяться над телом Дездемоны обезумевший Отелло или над телом Корделии король Лир.