Спектакль Константина Райкина — продукт селекции несовместимого. Настоящий кентавр. Но кентавр веселый и чрезвычайно интересный для наблюдения. Константин Райкин, что называется, актуализировал Островского — то есть и без того полную актуальных перекличек пьесу «Не было ни гроша, да вдруг алтын» взял да и поместил в современную декорацию. И не просто современную, а натуральную настолько, что захватывает дух. Декорацию Дмитрия Разумова словно свезли откуда-нибудь с задворок Москвы вместе с грязью: угол облезлого послевоенного дома, шлагбаум железнодорожного переезда перекрывает дорогу к гаражам. Такой антураж пошел бы жесткому современному физиологическому очерку, а иг­рают Островского. Бедная, но красивая сирота Настя живет в трущобе у дяди Кру­тицкого. Тут Настю находит влюбленный Модест, который рад бы жениться, но са­мому нужна богатая невеста — долги. По соседству две кумушки решают поженить своих детей. Дело к свадьбе, похотливая Лариса и дурковатый Елеся обжимаются по углам, но тут Елеся портит дело. Пока ладятся да расстраиваются две свадьбы, мы узнаем массу интересного. Что гараж — не гараж, а воровской притон. Что притон крышует участковый. И главное — что нищий Крутицкий на самом деле тайный миллионер. Пьеса Островского сто пятьдесят лет назад была списана с реаль­ности, а реальность с тех пор изменилась незначительно. Воры все так же воруют, жулики делают поддельные паспорта, и тех и других крышуют менты, а деньги решают судьбы. Но чем сильнее на сцене подчеркивается сходство, тем очевидней различия. Порой и вовсе в голову лезет мысль об общественном прогрессе, преимуществах обязательного образования и пр. Пьеса наотрез отказывается служить комментарием к сегодняшнему дню. Зато актерам на вторых ролях было что поиграть. Особенно хороша пара теток, Фетинья — Марина Иванова (возомнившая о себе торгашка с «Форбсом» под мышкой) и Мигачева — Эльвира Ке­кеева (задастая стрелочница в оранжевом путейском жилете, для торжеств припасшая белую ветровку и новые кроссовки). Крутицкий, которого играет Денис Суханов, — монструозное существо в штопанной белыми нитками шинели и дырявой шапке, из которой торчат волосья, — смотрится рядом с ними не реаль­ным человеком, а литературным персонажем. То Плюшкиным, то Акакием Акакиевичем, только озверевшим от нужды. Словом, чем дальше, тем меньше все происходящее тянет на правду, а все больше на сказку, где царь Кащей над златом чахнет, где русский дух, где Русью пахнет — и не только метафорически, но и бук­вально, из мусорного бака, мимо которого Кащей не пройдет, чтобы не запустить в него руку. И точно — ближе к ночи, то бишь к финалу, когда Крутицкий потеряет в темноте на улице свои сбережения и с горя пойдет вешаться, прозаическому гаражу вдруг натурально сносит крышу. Гараж наизнанку оказывается сияющим огнями дансингом, из него на сцену вытанцовывают уркаганы под песню на слова Пушкина про Лукоморье, положенные на блатную мелодию.