Подсчитывать фактические ошибки и хронологические ляпы в сочинении Виталия Безрукова не имеет смысла. Ошибка, по большому счету, одна - определение жанра. "Александр Пушкин" пера Безрукова-старшего - никакая не романтическая драма, как написано в программке. Это вампука, каких еще не видела сцена. Весь смак постановки состоит даже не в том, что на профессиональной сцене поставлено произведение пылкого графомана, и даже не в том, что театр доверил постановку самому Безрукову, а в том, что о нелепости своего спектакля автор даже не догадывается. Напротив, он искренне предполагает, что несет просвещение в массы и глаголом жжет сердца людей. Меж тем это фельетон, злее которого сочинить трудно. Обклеенный бакенбардами Пушкин - Сергей Безруков резво бегает по авансцене, со скоростью необыкновенной меняя маску озорника-стихотворца на рожу похотливого повесы (обрюхаченная им девка прилагается), а скорбное чело вольнолюбивого гражданина - на мордашку счастливого семьянина. Этот Пушкин поспевает всюду: утро у царя, вечер в борделе, ночью - вольнолюбивые мечты, и, соответственно, "самовластительный тиран, тебя, твой трон я ненавижу!" Диалоги у Виталия Безрукова построены так, словно персонажи держат экзамен на знание биографии Пушкина. "Кто такая эта Гончарова?" - грозно вопрошает Николай I у Бенкендорфа. "Это любимая внучка Афанасия Гончарова, героя войны 1812 года, владельца имения Полотняный Завод в Калужской губернии, первая красавица Москвы, а впервые Пушкин увидел ее на балу у танцмейстера Йогеля", - отвечает Бенкендорф. Когда биографические сведения исчерпываются, начинается поэзия. "Голубка дряхлая моя!" - восклицает Иван Пущин, явившись к другу-лицеисту в Михайловское и завидев на пороге бойкую румяную старушку. "Пока свободою горим!" - декламирует он же, напившись водки. "Я помню чудное мгновенье!" - восклицает Бенкендорф при виде императора. Сам же Александр Сергеевич не только читает собственные вирши, размахивая подсвечником, но и регулярно представляет отчет о проделанной творческой деятельности. "Я написал более 300 стихотворений, 2 главы "Евгения Онегина", поэму", - хвастает он Пущину. Кульминацией все же оказывается сцена придворного бала. Под музыку Свиридова, невзирая на шушукающее в кулисах светское общество, Натали с Александром Сергеевичем задирают ноги, как акробаты на арене. Она в порыве хореографической страсти плюхается на шпагат, а он (видимо, взыграла африканская кровь) задирает супруге подол и вертит им, как красотка из "Мулен Руж". На фоне этого данс-макабр все остальное меркнет.