Четырежды умирает на экране от колотой раны самурай (Мори). Но эта трагедия в пересказе разбойника Тадземару (Мифунэ), обесчещенной самурайской вдовы (Ке), свидетеля-дровосека (Симура) и вызванного колдуньей духа убитого кажется четырьмя совершенно разными историями.

Напрашивающаяся психологическая трактовка (каждый герой обеляет себя) обманчива. Куросаву меньше всего интересовала экзистенциальная жвачка: добр ли человек, зол ли? Да и познаваемость мира не была для него загадкой. Ответ он знал заранее: истина непостижима. Предательски гостеприимная, переливчатая в солнечных лучах листва смыкается над головами героев, поглощая их, как чрево животного. Страж чащи — дух, из озорства прикинувшийся туповатым Тадземару, полупавианом-полутигром. А сама чаща — то ли черная дыра, внутри которой сосуществует множество вселенных, то ли борхесовский сад расходящихся тропок, где реализуются все возможные последствия самого невинного поступка. Ирония в том, что, как бы ни ложились карты, игра завершается смертью. Но в отличие от Акутагавы, чей рассказ «В чаще» занимает ровным счетом одну бесстрастную, как протокол, страницу, Куросава не бросил зрителей на произвол непознаваемого, обрамив убийство гуманистическим сюжетом о спасенном подкидыше. Но это лишь из жалости брошенная надежда, что мир разумен.