Пожалуй, это специфическое кино, для описания которого подойдут столь размытые эпитеты такие как "другое", "альтернативное", "артхаусное", "фестивальное" нельзя просто так провести через собственное сознание и, вынеся вердикт "нравится" или "не нравится", выставить ему оценку. Все затрагиваемые в фильме философские и мировоззренческие категории (перечисленные выше), однако, можно было бы рассмотреть под призмой несколько большего гуманизма: азиатская жестокость металлическим скрежетом разрывает тишину застывшего кадра и напряженные нервы зрителя.
Стоя на коленях в холодном ангаре она будет просить прощение за то, что когда-то бросила его, выслушивая в ответ оскорбления, сопровождаемые ударами по лицу. И, тем не менее, она, представившись его матерью, будет согласна на всевозможные телесные издевательства и моральные оскарбления лишь только ради того, чтобы быть рядом с ним, своим сыном, выросшим и занимающимся выбиванием долгов, используя для этого не самые гуманные методы воздействия. Сможет ли эта встреча изменить поведение и ценностные ориентиры безжалостного коллектора?
Зрителю предстоит искупаться во всех свойственных режиссеру приемах - жестокости, боли, издевательствах, унижении, подчинении - и попытаться при этом в них не утонуть. И в конце ему останется лишь безучастно и практически неэмоционально захотеть забыть увиденное, избавиться от металлического скрежета в душе, отправиться на кухню за шоколадкой в попытке разбавить только что увиденную психологически тяжелую драматическую историю о сломленных судьбах.
«Когда мама поплывет на остров собирать ракушки, малыш останется один и тихо заснет, положив ручку под голову, под звуки колыбельной и морских волн…». Как нежно, да же? И из какой бездны отчаяния эта нежность доносится! Не высказать… Как ни странно, лучшие сцены фильма «Пьета» как раз сделаны в ритме этой колыбельной – мирны, тихи, и если не умиротворяют, то усмиряют те гнетуще-возвышающие страсти, создавать и гасить которые Ким Ки Дук – мастак каких мало (я имею в виду сцену разрытой могилы и «тройных» похорон, а также притчевый рисунок финала – живую, растущую, указующую путь и бесконечную красную линию). Так же, как в скульптурной композиции Микеланджело, вдохновившей режиссера на создание этого фильма, смерть, боль, страдание несут в истории «мать – потеря-обретение – сын» ощущение чуда, просветления, любви, торжествующей надо всеми обстоятельствами и причинами, не поддающейся логике и каким-либо иным рамкам. Это первое и главное, что хотелось сказать об увиденном. Дать трагедию проще, чем дать катарсис! И далеко не каждая трагедия его несет. И не приемом, не мастерством, не техническими изворотами и сценарными расчетами его добиваются… Катарсис сродни озарению, чуду, и «Пьета» порадовала неимоверно тем, что Ки Дук не перестал быть чудотворцем и не перестал упрекать мир в отсутствии чудес своими нерукотворными чудесами.
Воистину, образ матери в этом фильме нерукотворен! Он соткан из дымки, тумана, инея, воды, крови, слез. Застывший, как лед, и в то же время алый, как пламя. Впрочем, любая цепочка уподоблений будет бедна и бледна. Как можно пересказать поэзию? Финальный монолог героини, обращенный к умершему сыну («Прости меня, Сангу, я не рассчитывала на это, но мне жаль его. Бедный Кондо!»), многим показался простым и слишком уж открывающим, обнажающим рефлексии и мятущуюся душу героини. Но, помилуйте, что ж здесь простого? Сказать об убийце сына – «бедный», сомкнув в одном слове и любовь, и прощение, и сострадание (милосердие), и ПОНИМАНИЕ, и вину за то, что сердце не может ненавидеть (ВООБЩЕ НИКОГО!), так сильно оно любило одного… Сгусток (полифония) эмоций из жизни героя Достоевского. Даже Толстому не снилось. Впрочем, это плохая идея – писать защитительную рецензию, можно скатиться до интонации публичного доклада. О Ким Ки Дуке так говорить нельзя. О нем – только вспоротыми внутренностями тишины, что теплится в каждом как самое живое и драгоценное…
Для меня Ки Дук (не Триер, не Ханеке) – самый мужественный из всех режиссеров последнего времени, самый твердый и решительный в поиске смыслов, которые не были бы болтовней. У нас такой Балабанов с его жгучим, как лед, киноязыком. Либо холоден, либо горяч, ни в коем случае не тепел! Хотя… вписывать Ки Дука в наше время получается лишь с очень большой натяжкой, пусть даже о современности он говорит, и социальные темы ему не чужды… В идейном смысле (да и отчасти в киноязыке – приемах, визуальных решениях) он за бортом современности. В обилии показывая технологическое окружение человека, нынешнее засилье машин, станков и металла, индустриализации, которая, с его точки зрения, есть не что иное, как жизнь взаймы (т.е. не своя, чуждая, чужая) на все 100% поддельной радости, Ки Дук своими киноработами стремится выдернуть нас из этой нежити (современный мир он и сам давно обходит стороной, предпочитая жизнь отшельника), чтобы погрузить в мир символизма, аллегорий, притч, поэзии. Какие бы ужасы в его фильмах ни происходили, на дальнем-дальнем плане всегда маячит некий изысканный сад, тот, в котором торжествуют мир, добро, успокоение…И этот рай, взыскуемый в аду и обретаемый очистительным насилием (чаще всего обращенным на самого себя), есть сущность, НАСТОЯЩЕЕ его фильмов, а все остальное – кошмар бытия, деньги, долги, инвалидности, месть, ранние смерти, суициды и т.д. – это все временные декорации, муть, накипь мира. В финале он непременно будет блестеть, очищенный от наносного, если герои не просто поймут, но воплотят плотью и кровью вечные евангельские слова: «Не оживет, аще не умрет».
Между двумя вечными полюсами искусства – полюсом ясности и полюсом темноты («запредельной ясности», как называл её поэт Стефан Малларме) Ки Дук всегда выбирает второй. Его вызов миру, людям, всему, что в человеке ничтожно и плоско, не так очевиден, как у упомянутых выше потрошителей разума и сердец Ханеке и Триера, но тем серьезнее и значительнее этот вызов. Тем больше в нем любви и доверия к тем, кто смотрит и понимает.
Человек для Ки Дука – сложность, бездна, загадка, которою нужно разгадывать всю жизнь без всякой надежды на то, что разгадка случится. Да и надо ль давать ответ на вопросы:
почему, путь к сыновству (принадлежности не только конкретной женщине, но миру, другому, себе, Богу) – это красная линия, т.е. путь смерти,
почему молитва матери о сыне – это жалость к его убийце,
почему спасение человека – это спасение его от него самого,
почему суицид равен покаянию (не больше, не меньше) и происходит не из опустошенности, обнаженной горечи, внутреннего мрака, а от просветления, веры, предельной наполненности жизнью…
почему фильм, в котором нет даже намека на благополучие, в самом финале несет не грусть, а победу над ней (не помню, кто сказал, но это очень верно: «На самых вершинах поэзии грусти нет»)?
И, наконец, почему инвалид сердца, «сукин сын», «рожденный дьяволом», тот, которого бросили, кто вырос без любви, у кого 30 лет не было матери, кто больше не чувствует боли, испытал человеческое сродство такой силы, что даже смерть его – на первый взгляд такая одинокая – стала продолжением пути к матери, дорогой к ней… обретающей дорогой?
«Когда мама поплывет на остров собирать ракушки, малыш останется один и тихо заснет, положив ручку под голову, под звуки колыбельной и морских волн…».
– Мама, а что такое деньги?
– Деньги – это начало и конец всего. Деньги – это радость, сила, привязанность, уверенность, жесткость, ненависть, зависть, отчаяние, месть, смерть…
– Месть?…
Во время премьеры 18-го фильма Ким Ки Дука зал был практически пустой. Неужели и этот великий режиссер спекся? Отнюдь, забудьте жестокую откровенность «Острова», «Плохого парня», «Самаритянки» и «Пустого дома», отпустите «Натянутую тетиву», отриньте «Вздох» и вдохните поглубже… Фильм не для слабонервных, но в защиту автора хочется отметить, что «крупные планы с расчлененкой» отсутствуют, хотя недвусмысленно подразумеваются. Казалось бы, что нового можно рассказать миру о его собственной жесткости? Герой фильма живет в уродливом мире, он не знает своей матери, живет один, он легко и играючи расправляется с должниками. Некоторые из них и сами рады расстаться с руками или ногами, ради страховки, ради денег здесь и сейчас. Это гримаса современного общества: «Деньги в долг - 100% радости». Все исказилось: мужчины – бывший символ силы, на самом деле слабы, они работают всю жизнь и умирают калеками в нищете; деньги – символ свободы и осуществления мечты, становятся балластом, который увлекает человека в кабалу долгов; семья – символ опоры и продолжения жизни, это лишь повод для ограничения свободы, ответственности, которая затягивает петлю на шее должника. Должники – они как наркоманы, люто ненавидят своего дилера, но без него и без денег их жизнь теряет смысл. Складывается ощущение, что этот мир живет не ради людей, не ради семьи, а ради станков и машин, трения и обработки металла, совершенствования механизмов и небоскребов, это у них семья, а люди – побочный продукт этого мира.
Пьета – мать с мертвым сыном на руках, лишь к середине фильма станет понятен этот символ. Сейчас мне кажется, что на руках у нее не уже умерший сын, а мир, которому суждено умереть, если он будет и дальше развиваться по этим законам. Только любящая мать могла придумать и осуществить план героини фильма. Как матери заставить жесткого сына измениться, признать ее настоящей матерью? Только пройдя через его жесткость, переварив ее без остатка, прочувствовав от начала и до конца… Ким Ки Дук вновь мастерски противопоставляет и переплетает буддийское спокойствие и христианские страсти: обратите внимание как в начале фильма скольжение главного героя, спокойного, лишенного привязок в жизни, сменится «христианским трением», стоит ему привязаться к матери. Не ожидал такого детектива от Ким Ки Дука и приятно удивлен, что этот режиссер держит планку на высочайшем уровне!
Справка: Пьета … иконография сцены Оплакивания Христа девой Марией с изображением Богоматери с мёртвым Христом, лежащим у неё на коленях. Отличие от сцены «Оплакивание» состоит в отсутствии многочисленных дополнительных второстепенных фигур, а также в том, что эта сцена не является повествовательной (с) wiki
— это к тому что переводить как "жалость" или искть ее в этой картине смысла нет.
Как уже написали — полный Ким Ки Дук. Предопределенность, предетерминированность в каждом кадре. Антиэмпатичное безобразно красивое в своей жесткости и безисходности кино.
А вам было жалко зайку? :)
Серьезная драматическая картина , созданная явно не для того , чтобы развлечь типичную аудиторию современных кинотеатров . Ожидаю отзывов из серии :" ушли почти сразу" , " депрессивный фильм", "зачем такое показывать??" ... Неудивительно , такой фильм не может понравится многим , только это не беспокоит режиссера , работающего для определенных людей , способных проникнуться атмосферой картины и начинающих "проживать" ее вместе с героями . На экране покажут много жестоких и весьма проникновенных сцен , в подробностях покажут быт бедного сеульского квартала , но не будет забыта как искренность и самопожертвование, так и способность любить .
Фильмы Ким Ки Дука никогда не отличались простотой восприятия для зрителя, но практически все они содержат в себе мощное философское ядро. В данной работе режиссер помимо ответов на традиционные вопросы о бытие, месте человека в жизни и мести, привязал еще материальные ценности (в частности деньги), а также их влияние на нашу жизнь.
Повествование в «Пьете» ведется довольно жесткое, эмоциональное и надрывное. Главным персонажем стал Кан До или Дьявол, как называют себя его жертвы, которому 30 лет и ему чужды человеческие чувства. Мужчина за всю свою жизнь не испытывал материнской и женской ласки. Благодаря этому Кан До может без угрызений совести калечить задолжавших его работодателю денег, не взирая на мольбы близких и дальнейшие горести семейства искалеченного. И так длиться долгие годы, пока в один миг на улице его не находит женщина по имени Ми-Сон. Оказывается, она является его матушкой, решившей вернуть сыну всю свою любовь и возобновить его человечность. На этом, собственно, Ким Ки Дук и закручивает фабулу «Пьеты».
Дальше довольно просто и лаконично режиссер показывает становление их семейных взаимоотношений. Поначалу Кан До не будет изменять своей натуре и изрядно поиздевается над матерью, подвергая ее всяческим проверкам и садистским испытаниям. Порой стерпеть это невозможно и невольно отводишь глаза или закрываешь уши. Накал эмоций и чувств просто ошеломляет, затем повествование идет более плавно, давая на время расслабиться.
Финал трагичен и предсказуем практически с самого начала. В этом плане Ки Дук немного уступил прошлым работам. Но его задумка с преображением монстра в человека, с тем, что материнская любовь может менять и о том, что деньги являются вселенским злом – просто великолепны.
Новый Ким Ки Дук в лучших традициях азиатского кино - жестокость, мало оправданная художественными целями.
Блеклая, влажная, с металлическим привкусом картинка. Здесь вообще много металла - станков, стружки, инструмента, металлических листов, проката. Город здесь словно трансформер - хищный, механический зверь, распластавшийся по земле, прикинувшийся покосившимися токарными мастерскими.
Зверь требует все новых и новых человеческих жертв - пожирает людей иногда частями, иногда целиком, вместе с их душами. И главный герой - не столько шестерка босса-ростовщика, сколько раб огромного, безглазого металлического чудовища, Молоха, которому он поставляет все новых и новых жертв.
Как справедливо отмечалось, у фильма, фактически, два финала. Один мягкий, в духе европейского артхауса, другой жесткий - в стиле азиатского кино.
Автор считает, что худшее наказание для героя - медленная и мучительная смерть, хотя, скорее, худшим наказанием для него была бы долгая и мучительная жизнь. Режиссер решил по-своему и поставил в конце фильма большую кроваво-красную точку. Точнее, линию.
Друг спросил: «О чём фильм?». Я было пустился в объяснения, оперируя понятийным аппаратом школьного литературоведения. Ну, тема, герой, конфликт, среда, то-сё… Но быстро понял: «Не то». Немного подумал и сказал, что фильм о том, как по предрассветному Сеулу едет грузовик. К его колёсам привязан главный герой – за машиной тянется ровная линия крови. А еще о сосне, посаженной на красивом обрывистом берегу. В ответ на вопросительный взгляд пришлось пояснять (ну, прям, как маленькому!): фильм о том, что любовь может стать жестоким наказанием, «муками ада». Кто любил, думаю, поймет. И не важно, счастливая это была любовь или вытягивающая жилы, как в фильме.
Когда сюжет фильма разворачивается постепенно и уже начинаешь догадываться что будет, все равно неожиданно возникает сцена в могиле.
Жалость в этом фильме не то, чтобы сильнее прощения, она и есть сама - прощение. За слабость и за силу. И за невозможность быть безжалостным даже, когда все для этого есть.
да, это однозначно лучший Ки-Дук за последние годы, но как-то подозрительно попахивающий чужим успехом - фанаты Олдбоя поймут, о чем я: Ки-Дук лишь приправляет месть жертвенностью, по мне так теряя в убедительности.
удивила работа оператора: живая камера, прыгающая со штатива на плечо, блуждающий зум - лишний раз убеждаюсь, что операторы в Корее - лучшие в мире
сегодня посмотрела фильм "Пьета". Потрясена игрой, сюжетом, режиссёрской работой. Фильм, который невозможно забыть. Сожалею о пустом зале на премьере, Жестокий фильм, умный и необходимый в нашем жестоком мире, где деньги далеко не самое главное. Духовность, милосердие формирует личность и общество в целом - заблудших ждёт жестокий урок. Альтернативы нет. Так я поняла этот урок.
Я не люблю писать отзывы, лишь потому, не делюсь личными эмоциями. Но Пьета Ким Ки Дука, достойна, чтобы нарушить молчание! В этом фильме жутко все, главный герой, его жизнь, его работа, вокруг бетон и металл и это дополнительный антураж его бесчеловечности! Казалось бы он - тварь! Но в его жизнь пришла любовь, пусть ненастоящей матери, он стал слаб и он стал человеком! А гений режиссер все наши зрительские чувства перевернул с ног на голову, он умело играет ими...
Трудовые будни коллектора-энтузиаста, ломающего конечности сеульским пролетариям с целью завладения их страховками. Новое путешествие на планету Боли кёсунима Ким Ки Дука.Никаких тебе красивостей "Острова". Герой с непроницаемостью раннего Цоя шарахается среди металлического хлама, ларьков,пакгаузов, уродует слесарюг и возвращается к себе в нору, чтобы забыться тревожным сном поллюцирующего подростка. На экране привычно много жестокости, которая по мнению самого Кима есть выражение спрессованной боли, которую мы все носим внутри. В какой-то момент в жизни героя появляется фигура матери - иллюзия света в конце тунеля боли. Как и всякая иллюзия она недолговечна. Разыгрывается припрятанная в пукаве карта мести, крещендо и сахарная голова режиссерского замысла вплывает "в студию". Для человека ощутившего свет любви возвращение во мрак невыносимо.