Фильм

Кентавры

У великого режиссера Жалакявичюса всерьез принято обсуждать или самое начало фильмографии («Никто не хотел умирать») или совсем поздние фильмы, в которых он окончательно превратился в литовского Бергмана. То, что он делал в 70-е, обычно упоминается снисходительно — что-то там несерьезное со стрельбой, про латиноамериканских борцов за свободу. Что, в общем, резонно. Режиссер очень европейского склада (Годар с Трюффо его, может, и задразнили бы, но вот в «новый Голливуд», где-то между Пенном и Фридкиным, он вписался бы идеально) Жалакявичюс вполне мирно дружил с советской властью, именно потому что нашел себе несерьезную нишу. Там, кажется, было обоюдное понимание того, что ему просто не надо поручать ничего ответственного. Единственная серьезная катастрофа случилась с ним как раз на ответственной работе — при попытке экранизировать «Момент истины» Богомолова, который он, судя по паническим отзывам худсовета, пытался превратить в помесь Бергмана с «Великолепной семеркой». А так он много лет спокойно руководил Литовской киностудией, снимал остросюжетное кино из заграничной жизни — иногда совсем спорных достоинств, иногда курьезное — скажем, боевик про земляные работы «Это сладкое слово — свобода!»: Адомайтис и Мирошниченко три с лишним часа роют подкоп под тюрьму и постепенно начинают друг друга ненавидеть (в пересказе это немного увлекательней, чем на самом деле).

Среди этих невинных удовольствий (все-таки в детстве не было большей радости, чем прибалтийский фильм про загнивающий Запад) особняком стоит грандиозное кино 1979 года «Кентавры» — снятая в Колумбии советско-чешско-венгерская копродукция про переворот в Чили. Это, во-первых, первоклассный (даже по стандартам 70-х, когда каждое второе выступление в этом жанре было шедевром) политический триллер, во-вторых — одно из самых впечатляющих высказываний про встречу людей со смертью. Тема, по сути, та же, что и в «Никто не хотел умирать», при этом задним числом можно и поспорить, какой из двух фильмов смотрится сейчас мощнее.

Главный герой (тот же Адомайтис, красивый как бог, похожий на Пирса Броснана и с усами) — интеллигентный в прошлом подпольщик, а теперь начальник госбезопасности при еще более интеллигентном президенте-социалисте (Банионис, загримированный под Сальвадора Альенде), которого вот-вот свергнут. Президент, впрочем, это обстоятельство игнорирует: пьет чай, слушает Моцарта, делает вид (или правда верит), что у него все под контролем, и принципиально не хочет делать ничего, что в таких случаях делают (хотя бы арестовать заговорщиков, которые всем известны). Адомайтис сперва летает на смешном вертолете, пытаясь остановить спровоцированную ЦРУ забастовку транспортников, потом его за излишнее рвение переводят в санитарные инспектора — к тому моменту уже понятно, что все персонажи, у кого не куплен билет на самолет, участвуют в коллективном самоубийстве — на улицах зондер-команды отстреливают сочувствующих правительству, из чулана достают пожилого генерала, который долже остановить брожения в армии (а это, разумеется, Пиночет). Параллельно развиваются истории с симпатичным, но явно сочувствующим хунте заместителем Адомайтиса, которого играет Гафт, и нервной женой-аристократкой, у которой истерический роман с либеральным скандинавским репортером.

При желании в «Кентаврах» можно разглядеть какие-то робкие идеологические направляющие — журналист-скандинав явно должен символизировать двуличие левых демократий (хотя он в общем нормальный, и Адомайтис на него, что важно, не обижается), ну и идеализм президента к финалу становится совсем клиническим (понятно, что к посмертно канонизированному Альенде при жизни у советской власти была масса вопросов — как-раз на тему излишнего идеализма). Но вся идеология в конечном счете растворяется не в психологии даже, а в психофизике: фильм в конечном счете про то, как разные люди по-разному реагируют на медленно приближающуюся к ним смерть — кто-то трусит, кто-то бежит, кто-то впадает в героическую экзальтацию, кто-то решает, что надо рубашку погладить.

Но самое удивительное происходит в финале. Это ведь вечная сложность, как надо заканчивать фильм про павших в неравной борьбе, чтоб от этого не стошнило живых (дело их живет? панорама кладбища? памятник героям?). И Желакявичюс выбирает совершенно дикий и при этом единственный в этой ситуации не фальшивый вариант. «Кентавры» заканчиваются так (кто соберется смотреть, не читайте дальше, ну, или читайте — эффект никакой пересказ не испортит): расстрелянный путчистами президентский дворец, в кабинет, где за столом при полном параде сидит уже мертвый Банионис, врываются десантники во главе с Гафтом. Закопченый Адомайтис внимательно смотрит на них, а потом вдруг очень сильно бьет Гафта по яйцам. Тот довольно долго прыгает по кабинету, жалобно пища, после чего камера ползет вверх, берет крупный план висящей над камином шпаги и все — красный бергмановский экран и титры с закадровой предсмертной речью настоящего Альенде.

Когда первый раз это видишь, потом не можешь прийти в себя минут пять. Мало того что сугубо формальным приемом, одним, так сказать, ударом, человек ухитряется одновременно обнулить весь накопившийся за фильм пафос и взвинтить его до облаков (скулящий Гафт, обалдевшие десантники, а тут еще чертова шпага, как символ чести), эта сцена еще и дословная экранизация последней строчки из «Полых людей» Т.С.Элиота про «not with a bang but a whimper». С ума сойти.