Фильм

Гадюка

У войны не женское лицо, хотя сама она - война в русском наречии - женского рода. Родные матери со слезами, молясь за их жизнь, отдают своих детей другой матери - Родине, что бы потом она отдала их на съедение подлой мачехе, чумной и бесноватой матке-войне, что лишь бьёт, калечит и убивает. И не место женщине здесь: среди окопов, среди грязи, среди пороха и вороха, когда ожидаешь каждого резкого шороха, любого случайного шепота. Вдруг это враг?! Нет ничего хуже плена, лучше умереть с криком на устах, в порыве отчаянной смелости, чем быть плененным. И трагедия женщины на войне заключается в том, что постепенно наступает свыкание с этим, гендерные различия смыкаются, стираются - и вот уже нет никакой женщины. Война отбирает у неё всю её суть.
"Гадюка" 1965 года режиссера Ивченко, экранизация одноименной повести Алексея Толстого, в истории советского военного кино является картиной нетипичной и спорной. Даже не из-за того, что с чисто кинематографической точки зрения фильм Виктора Ивченко отходит от всяческих академических стандартов постановки; резкие монтажные склейки рифмуются с нервическим естеством происходящего на экране, а монохромная стилистика буквально физически создает ощущение реальности - квинтэссенция документальности, очищенная от шелухи велеречивого пафоса, главной целью которой является не идеология, но биология войны и роли женщины там.
Даже не из-за того, что здесь с непритаенной авторской честностью, не завуалированной подобострастными эвфемизмами, показана правда о войне без всякого деления на белое-черное и красно-коричневое; мысль политическая лишь кажется необходимым дополнением к главенствующей мысли гуманистической, выраженной в том, что женщина на войне - это дикость, и военный угар, отравив её, не даёт потом никакой возможности приспособления к мирной, лакированной и такой лицемерной эфемерной жизни. Мы видим постепенное и, увы, окончательное выправление женщины в эдакого "человека войны", ту самую гадюку, что способна больно жалить всех, кто к ней приближается. И мужчины рядом с Ольгой - слишком жалки, слишком боязливы; в них много этого самого "слишком", что черствение души героини Нинель Мышковой не кажется неоправданным. В новой, мирной жизни, а ранее - в гуще бойни войны - Ольга не знавала никакого к себе человеческого отношения. Из огня да в полымя, от одной боли к другой - ещё невыносимее, и никто не мог сказать ей: Жди меня и я вернусь! Не выковали в её характере доброту, а война как эсхатологическая стихия, где все можно, и вовсе сломала её как личность. А личность ведь была! Но её раньше задавили, затравили, забили - и она уже не могла ничего иного, кроме как в ответ кусать, отрывая плоть и отравляя все вокруг себя, гния в болоте бесчеловечности.
Резкая, откровенная в своей правдивости, картина Ивченко это ещё и портрет женщины в сумраке послевоенного синдрома, что растёт в условиях нэпманской сладострастной невыносимой лёгкости бытия. И здесь существенным становится звучная демонстрация этой беззаботной, паразитической лёгкости (хотя и коммунистам в картине досталось по обеим щекам), что никак не может сосуществовать с теми внутренними муками Ольги. Ей в этой душной, развязно пахнущей духами и профитролями атмосфере, становится тяжело. Исследование на глубинном, молекулярном уровне психических проблем после - войны, убийств, ненависти и злобы. Тем более, что типаж Ольги таков, что якобы мирная и спокойная жизнь оказывается не меньшим полем битвы, чем война настоящая. С каждым новым кадром, эпизодом, мизансценой, решенных на драматургическом изломе, сознание Ольги все больше меняется. Неизбежная катастрофа, судьба, отмеченная печатью трагедии. И проецируя её историю на общее, Ивченко лишь подчёркивает, что Ольга не одна такая, не одна из.